Jump to content

Заметки.doc

Sign in to follow this  
  • entries
    241
  • comments
    349
  • views
    31,204

About this blog

Дневник поделен на категории, каждой из которых соответствует определенный номер. В категории сообщения имеют так же порядковый номер. Если сообщение имеет одну тему с другими из этой же категории, его порядковый номер состоит из трех цифер (чисел),

Entries in this blog

 

2.7.4

...неоспоримое доказательство небытия Бога - существование поэтов.

.doc

.doc

 

2.7.3

Сущая нелепица - нет, в самом деле, - кто же так не расположен к беседе с Богом, чтобы согласиться с условием, задать Ему лишь один вопрос? Чтобы этот вопрос прозвучал уместно, и собеседник с радостью, даже в известном усердии, нашелся бы, что сказать в ответ, надо вначале точно знать, что говоришь с равным, когда вопросы-то все уже разъяснены и остается только один какой-нибудь - так, для уточнения. Во второй половине дня, оставив дела и предоставив своих пациентов самим себе - что, как мне показалось, было для них не сильным огорчающим моментом, - я отправился в библиотеку в центр Города. По дороге зашел в кондитерскую, где еще раз удостоверился, что заказ на рогалики будет исполнен ко времени и проблем с доставкой не возникнет. Я поблагодарил хозяина и оставил приличную премию, поверх стоимости заказа - все же лишь я один знаю, для кого стараюсь, а потому все дожно пройти безупречно. Уже на подходе к зданию, я понял, что сильно волнуюсь. Предчувствие не обмануло - библиотека оказалась закрытой. Раз в месяц в здании идут технические работы, и сегодня как раз этот день... В расстроенных чувствах я пообедал в ресторанчике на Старом проспекте, заказав сливочный суп и ризотто, запив и первое, и второе двумя бокалами пива. Совсем забыв о времени, я провел здесь около полутора часов, глядя на снег и прохожих, одинаково кружившихся на ветру за окном, и слушая какую-то тихую летнюю музуку. После обеда я направился к другу, живущему неподалеку. Лингвист по профессии, он всегда с охотой предоставляет мне свою библиотеку и квартиру: даже если его нет дома, он оставляет ключ консьержке, которая знает меня, так что я могу приходить к нему домой в любое время. Порой, проживая там неделю, я так и ни дожидаюсь его возвращения, и единственное, чем я могу отблагодарить его за гостепреимство, это оставить в холодильнике побольше минеральной воды. До вечернего чаепития оставалось не так много времени, и едва я успел бегло просмотреть пару-тройку нужных мне книг, как в углу жапищал будильник, и я стал собираться.   Бог пришел ни секундой раньше, ни секундой позже намеченного времени. Я даже не заметил, как он оказался у меня в прихожей, но это не было волшебством или помпезным выездом. Он оказался тут, вот и все. Я помог снять ему пальто и проводил к столу. Тут же позвонили в дверь. Курьер доставил круассаны, за что так же, как и хозяин кондитерской, был награжден чаевыми, и вечер начался для всех приятно и светло. Бог держался уверенно, ничего не спрашивал, все зная наперед, только кивал головой, когда ему что-то нравилось и поглаживал стол, если вот-вот должна произойти мелкая осечка с моей стороны. От Него веяло хорошим парфюмом и завтрашним днем. Мы, наконец, расположились друг против друга, и я просил: - Вы любите чай со сливками?

.doc

.doc

 

2.7.2

...сегодня мне почудилось, что я видел Бога. Это был человек, средних лет, возможно возраста моего отца, худощавый, с кожей, как у актера немого кино, в пальто, саржевых брюках и клетчатой кепи. Поверх пальто он носит добротный шарф крупной вязки, заметно потрепаный, но при этом не утративший своей теплоты. Вот только что на ногах Его было, я не запомнил. Так получилось, что мы оказались на прогулке в парке в одно и то же время. Он курил сигаретку в мундштуке и шел, немного мрачноватый, увитый туманом и ни на кого не глядел. Когда я, наконец, догадался, кого встретил, мы разминулись уже на добрую пару сотен метров, и мне пришлось изрядно запыхаться, догоняя и отыскивая Его в извилистых ходах двориков Города, чтобы пригласить к чаю. Получив задание прикупить неприменно свежих круассанов, я подумал сперва, что Он создал Адама французом, но, конечно, это неверно, потому как, следуя этой логики, Адаму надлежало бы быть австро-венгром...

.doc

.doc

 

2.7.1

...если бы Бог появился одним днем на нашей планете, думаю, никто бы особо не удивился. Нечему. Хохмачи как ходили веселыми, живя себе спокойно, так и прошли бы мимо, спеша в ближайший кабачок, чтобы потискать грудастую барышню и пригубить горячительного, хмурые как не видят в жизни ничего, кроме своих бед, так и не приметили бы Эту громадину или тревожно посетовали бы на то, сколько места и времени Он занимает среди улиц Города. Верующие со своим снобизмом сказали бы "да какой же это Бог? мы знаем, что есть Он, а это все искушение от Лукавого", отвернулись бы от Него и заперлись бы в своих храмах, изгоняя бесов и вскидывая руки к малеваным картинкам в сусальнозолотых рамках. Атеисты разобрали и разрезали бы его лазерами, послойно засняли бы всю процедуру, написали бы труд, защити ли бы диссертацию, да и на этом все кончилось бы... И, пожалуй, только обжоры могли бы съесть Бога в своей любимой кафешке "бистро" с каким-нибуть сладким соусом, ведь Бог горьковат для человеческого языка... Однако, эти последние, оказались бы самыми честными и верными его последователями, потому как человек ничего и не может, кроме как поглощать и перерабатывать...

.doc

.doc

 

2.6.9

Она бесконечно мягко раздвигала окружающее пространство своим подбородком, и каждый, кто встречался навстречу, испытывал горячее желание обнять его ладонями, повиснуть на нем обеими руками и забыться во сне.

.doc

.doc

 

2.6.8

Цыганки обступили Студента со всех сторон и принялись шипеть на все лады совершенно бессмысленные фразы. Через минуту, оцепеневший под действием их змеиного яда и принятого ранее алкоголя, он перестал отмахиваться от их грязных ногтей и ладоней. Его глаза заполнились слезами, а зрачки расширились до огромных дыр; затмение произошло и в его сознании, и в обоих глазах.   Не воспринимая ничего, он лишь стал обрывочно, словно на него напала рыгота, исторгать из глубин тщедушного своего тела то буквы, то фразы, среди которых можно было разобрать одну:   - Я не знаю, есть я или нет...   Произнеся ее много раз, он вцепился одной из цыганок большими пальцами в брови, хотя по его червеобразным движениям было понятно, что искал он ее глаза, а всеми остальными - в открытый рот с парой золотых зубов. Лазая в нем, как в темном чулане, он хватал попеременно ее язык, зубы, а то и маленький язычок на небе, что вызывало у пестро одетой бабы кашель и натужные всхлипы. Толпа пыталась спутать ему руки, теперь уже не шипя, а откровенно причитая и крича ему в оба уха, но хватка его не ослабевала ни на секунду, и пальцы все глубже и безразбору мазали по глотке цыганки, пока та не изрыгнула жидкий ручеек блевотных масс.   - Уберите его! - кричала она, пуская по бородышке слюну и что-то еще желтоватое. - Тварь, тварь! Проклинаю!   Но ничто не способно было остановить Студента. И крича на нее с еще большим надрывом, нежели она, - я не знаю! - он выдернул один из ее зубов своими мокрыми пальцами, сжал его в кулаке и упал на дорогу.

.doc

.doc

 

2.6.7

Когда Д. готовился уже отойти ко сну, в дверь с силой застучали снаружи. Он встал, надел тапки и тут же одним движение отпер дверь, хотя и не находился рядом с ней, а был в спальне, видимо, уже сонный или даже спящий. В коридор впрыгнул, словно жаба, гигантских размеров, Студент - туфли, куртка, зонт, газеты, кухня, варенье, свечи, крики, крики, шепот. - Ты понимаешь, вокруг меня одни какие-то вещи. И больше ничего! Они, точно тебе говрю, они и делают меня. А если я создан из этих вот вещей вокруг, и нет меня, нет, пойми же, - он ловко орудовал ножом в варенье, потом точно так же - вареньем на булке, и булкой - в зубах, - то не могу я создать что-то другое, кроме как этих же вещей... они сами создают себя, я только их инструмент, как вот эта вилка, - он ткнул на вилку в банке, стоявшей посередине стола, - или вот ножик этот, - замахал он ножом, словно саблей в бою.   Студент шептал и жевал, дунул сквозь зубы на булку с вареньем (правда непонятно, с какой целью) и принялся было мазать варенье снова, уже по второму куску, как что-то изменило его намерения.   Студент молча подошел к плите и зажег газ под чайником.   Д. посмотрел по сторонам, вспоминая, закрыл ли он дверь на цепочку или просто на замок.   - Какой уж тут кандидатский минимум! Я не знаю: есть я или нет! - От этих слов Студенту сделалось нехорошо, он задул свечку, схватил пустую булку, да поскользнувшись на половике, выпрыгнул, как и впрыгивал, из квартиры.   Д. понял, что цепочкой он давеча не воспользовался, и мысль эта его так огорчила, что он забыл все, что наговорил ему этот несчастнейший человек.

.doc

.doc

 

2.6.6 (4)

Д. не мог справиться с раздражением, вызываемым в нем его способностью - порою просто неуместной - замечать все, что происходит, но особенно той частью этой способности, что ответственна за неприметное. Он мог целый час, или более, практически не моргая, сидеть в своем кабинете, смотря на кусок оторвавшихся обоев, но при этом быть в курсе, когда и где кто чихнул, пролил чай или убил две мухи одним ботинком.   Так и теперь, заметив, как друг за другом в кафе вошли две дамы, он тут же понял, что цвет их пальто абсолютно одинаков. Они явно не были знакомы и даже шли они от разных концов бульвара, одна была моложе, другая - вовсе седая, у одной была сумочка с тремя крупными металлическими пуговицами, у дрогой - свободные руки в перчатках из окрашенной кожи, но вот обе они сегодня решили надеть пальто.   Д. вздохнул. Его мучал вопрос: имеют ли право на существование оба этих пальто лавандового цвета, оказавшихся в одном месте одновременно...

.doc

.doc

 

2.6.5

Алену Владимировну лучше всего прочего характеризовали два слова. Алена Владимировна. Так считали прочие. Эти самые прочие: незнакомцы, ловеласы, грубияны, чужие мужья, друзья, братья - никак иначе, кроме как Алена Владимировна, Алену Владимировну не звали. Даже в постели человек, которого она, со своей стороны, звала «отец моего сына», говорил: «Алена Владимировна, ты завтра после обеда – одна ли?», - и тут же меж ними повисала тишина. Алена Владимировна отворачивалась и старалась показать своим положением в кровати, что не заметила последних слов. Ведь не сделай она этого, пришлось бы перелезть через возникшую тишину как через широкую стену, чтобы попасть на ту половину комнаты, из которой ее только что выгнали этим вопросом. Раз, всего лишь раз назвали ее иначе – Аленой, и этот день она запомнила на всю оставшуюся жизнь. После него она сделалась матерью. И уж, естественно, никаких зоологический эвфемизмов и суффиксов Алене Владимировне никогда не дарили. А как бы ей хотелось развернуть красивый бант, открыть обернутую в шелк коробочку и увидеть его – прекрасный, топырящийся уголком, такой весь сверкающий новизной и позолотой, остроконечный суффикс -ченок. Да что там, даже –чик или –к принесли бы в ее мир столько радости, что она, наверняка, запомнила бы этот день как второй лучший день в жизни. Но ничего, похожего хотя бы отдаленно на острый суффикс, Алене Владимировне доставать из коробок не довелось до сих пор. Она не знала – почему? И долгими одинокими ночами плакала. Плакала не только из-за этой досадной учтивости и вежливости, но и из-за того, что была романтичной особой, хотя уже родила и сделалась, таким образом, матерью. Лила слезы она и из-за несбывшихся мечтаний юности, от любви, что скрывала и от той, что выставляла напоказ, рыдала из-за того, что не умела летать, а так хотелось оторваться от пола и – к потолку, к окошку, покружить, попереворачиваться вверх пупом, растрепав свои черные волосы, и чтобы пяточкой непременно постучать по лепнине, всхлипывала, читая старую переписку со своей академической любовью, грустила по прошлому, в котором она так ничего и не оставила, кроме девичьей чистоты и надежды на лучшее, утирала с лица слезы, тушь, усталость, недосыпание и жалостливые первые морщинки, проступившие на переносице, поправляла очки, носить которые могла лишь в жутком одиночестве, в общем, делала все обычные вещи, которыми занимаются люди, носящие гордое имя: Алена Владимировна.

.doc

.doc

 

2.6.4

Д. сидел и задумчиво изучал свое ощущение нового, незнакомого, назначенного кем-то или чем-то, толи спешащего, а толи отстающего или вовсе и не спешащего, и не отстающего, а совершенно иного, вот здешнего, теперешнего и абсолютного времени, что показывали часы напротив. Их стрелки, если присмотреться, делали вот какую штуку: пройдя на несколько шагов вперед, они периодически замирали, пружинисто дергались, словно внутри их раздирал какой-то внутричасовой конфликт, который в хорошие времена они могли заметить и вылечить, но затем он прогрессировал и все же подорвал их механическое здоровье, далее они терлись друг о друга, решая, кто же виновен в этом общем их нездоровье, и, в конце, всегда проигрывала минутная стрелка – несмотря на свою длину, - в это мгновение она как бы отскакивала от прочих деталей в часах, но, привинченная в центре циферблата, вынужденно делала лишь шаг назад. Так повторялось бесконечно долго. Д. был поражен этим. На его глазах время превратилось в величину, по-настоящему относительную. Он смотрел на часы вначале минут пять, затем понимал, что за время это он в реальности мог бы смотреть на нормальные часы не пять, а все десять минут, затем считал оба времени сразу – шесть минут здесь, но одиннадцать в реальности, - погружался попеременно в сон и восторг – впрочем, после восторга, снова в сон, так как сильный восторг вызывал у него сонливость, не меньшую, чем хороший и крепкий сон – восторг; - за это время стрелка прыгала туда-сюда пару раз незамеченная, счет сбивался, реальность и время на часах становились все менее реальными и все сильнее походили на безвременье, Д. вновь начинал отсчет, пытался тут же вывести математически некий коэффициент, чтобы счет можно было бы вести лишь один, а при желании, умножив на этот коэффициент, получить бы и вторую величину, но от прежнего восторга оставалось все меньше запала, все размышления и необходимость теперь подсчитывать сразу три величины: часовое время, реальное и коэффициент – приводили мысли Д. в безобразное состояние, с которым он и хотел бы разобраться, но тогда пришлось бы отделить от себя еще одну частицу, и совершенно опустошенный, казалось бы, такой мелочью – относительностью времени, – он закрыл глаза, когда часы показали пятнадцать часов пятнадцать минут.   Д. продолжал сидеть, но теперь с закрытыми глазами, довольный, что не пришлось высчитывать коэффициент перевода времен. Он достал из кармана яблоко и стал обнюхивать его, предвкушая, как откусит самый сочный и крепкий кусок с его одного бесконечного бока...

.doc

.doc

 

2.6.3

Дедушка Женя родился эрудитом. Он этого, конечно, не знал, но сказать, что незнание сего момента каким-то негативным образом отразилось на нем, было нельзя. Больше всего на свете любил он проявлять эрудицию в разгадывании кроссвордов по субботам.   Как только неделя оканчивалась, дедушка Женя шел в магазин за углом, покупал газетку с ребусами и две бутылки водочки, впрочем, порою, и одну, пожалуй. Но только не сегодня. В этот раз дедушка Женя купил именно две бутылки водочки, колбасок "охотничьих", чаек в пакетиках и литр молока. Придя к себе в квартиру, он удобно сел на кухне у телевизора, умял одну из колбасок, опрокинул "граненый" водочки, покрутил карандашиком у себя в ухе, и принялся отгадывать кроссворд.   И уже на втором слове начались неприятности. Дедушка Женя был уверен, что "грызун, бегающий под полом" есть ни что иное, как "мыша", и других вариантов быть тут просто не может! Однако, после вписания этого слова, у него никак не сходилось "по горизонтали" название "столицы Панамы".   Не находя объяснений такой вот лингвистической загадке, дедушка Женя вскочил с дивана, гряпнул еще два "граненых" водочки, не закусывая, подошел к окну, почесав волосатую грудь, надел очки и покрутил сухарики, что сушил на батареи, несмотря на то, что та были абсолютно холодной. Приглядевшись еще раз к кроссоврду - теперь уже носовооруженно очками - и убедившись, что ошибки в его суждениях никак нет, дедушка Женя прокричал обиженно: "П***расы! Ты смотри, что делают!", - включил телевизор погромче и задремал, уткнувшись носом с очками в пуховую подушку в пуговками на боку.

.doc

.doc

 

2.6.2

Случилось вот что. С балкона дедушки Жени протекла солярка. Дедушка Женя хранил ее на случай войны, потому что знал, что враг нападет зимой, и первым делом вначале исчезнет электричество и тепло, а раз так, необходимо чем-то их заменить, и для этого он хранил алюминиевую канистру первосортной тепловозной солярки под матрацем, служившем термоизоляцией. Причиной утечки горючего стало стечение обстоятельств. Все бы ничего, но этажом ниже на своем балконе, разбитая жарой и возрастными изменениями здоровья, отдыхала Клавдия Андреевна, приняв полтаблетки валидола, сорок капель валокордина, сорок капель пустырника и двадцать сверху - валерианового корня. Она, скрестив ноги на пуфе, в домашних сандалиях производства вьетнамской мануфактуры, распласталась в кресле-качалке, накрыв голову широкополой шляпой. На добром - и оттого большом - ее теле также разместились: блюдце с шиповниковым чаем (Клавдия Андреевна слыла чудесным фитотерапевтом, и все соседские пожилые дамы ходили к ней за советом, раздобыв очередной телевизионный рецепт лечения своих хворей), газета с японскими головоломками (Клавдия Андреевна также знала кое-что в лечении нервных болезней и иного рода сглазов, и потому считала, что решение сложных кроссвордов, ребусов и загадок помогает сохранять доголетие ума, а значит, и красоту тела), гадальные карты (ко всему прочему своему образованию, Клавдия Андреевна гадала, притом чаще безошибочно, а если какой поворот судьбы увидеть ей не удавалось, она, как истинная потомственная гадалка, проводила следующий сеанс гадания для клиента за половину его реальной стоимости, да еще и предлагала чашечку того самого чая из шиповника в подарок) и кошка. Хорошо известно, что животные, особенно домашние, обладают природным чутьем на аномальные зоны, поэтому, Клавдия Андреевна, вооружившись этим знанием, расчитала благоприятное положение для места отдыха в своей "двушке", коим оказался балкон, и всегда "заряжалась" здесь, отдавая сну два-три часа днем после обеда. В этом состоянии и повстречала она свою кончину. Протекшая сверху тепловозная солярка медленно, по капле, стала собираться на шляпе, которой Клавдия Андреевна спасалась от солнца, и под которой тихо померла сегодня в районе трех часов после полудня от удушья. В результате произошедшего отравления, в теле ее с невообразимой силой развилась судорога, жертвой которой стала кошка, отдыхавшая под мощной рукой женщины. Вызванные соседями специалисты надлежащих служб попытались достучаться до дедушки Жени, но безуспешно. После того, как входная дверь его квартиры была снесена, они обнаружили его, лежащим без признаков жизни на диване в кухне, а рядом - начатую трехлитровую банку вишневого компота.   Жильцы дома знали, что дедушка Женя был тем еще "ветераном" - пусть никто и не знал, чего именно, - и потому не сказали дознавателям, что он, наверняка, вовсе и не умер, а нарочно притворяется, используя свои особые способности для подавления всех признаков жинедеятельности, просто для того, чтобы не давать никаких показаний. Так и оказалось: уже вечером дедушку Женю вновь заметили возле магазина с бдвумя бутылями водочки и жирной колбаской, которую он всегда брал для бутербродов.   И когда Д. возвращался домой под утро следующего дня, он уже от нескольких человек успел услышать слушок, что в доме их вчера было зарегистрировано три трупа.

.doc

.doc

 

2.6.19

Жизнь Татьяне Никитичне прервалась утром среды. Жизнь, какой она ее знала, склеила ласты, и именно в этом выражении Татьяна Никитична увидала самосуть бытийную.   Она схватила телефон, набрала Тему и, рыдая, сказала, что любит его - любимого Тему.   - Черт побери, трижды етить твою мать! - стала она ругаться и бросать медленно трубку. Но та, по закону физики, быстро падала.   Упала. Упала на стол, и покатилась по полу. И повисла на шнурке. На зеленом проводке, откуда кричал Тема: "Алло! Алло!"   Татьяна же Никитична села на околотелефонную кушетку. Кушетка была мягка.   Женщине взбледнулось по лицу наотмашь, и не помогла алая помада. От жара помады лицо, со стороны, только и казалось по-настоящему взбледнувшимся.   "Алло! Алло!" - не утихала висящая перпендикулярно трубка.   Татьяне Никтичне сделалось все перпендикулярным, угловатистым - или угло-ватным? - и совершенно черно-белым, как когда-та глубокому ее родственнику, Льву Николаевичу, кошмарило в горячке квадратом.   - Ах, Наташка, Наташка, - гладила она фотокарточку. - Ах, Наташенька, - и опять гладила гладко.   - Ах, Земфира, Земфира, - охала она в такт песенки. - Ах, Земфирушка, - точно охала, словно по нотам, безутешная Татьяна Никитична.   - Ах, Маринка, Маринка, - листает она томик стихотворений. - Ах, Маринушка! - навзрыд листает томик стихотворений, распрощавшаяся с жизнью, какой она ее знала, безутешная бледноликая Татьяна Никитична.   - Ах, девчонки-девчоночки, да что же так, да как же эдак?! нет Бога нашего, Господа, нету его, а есть я только, вот ведь, - я, безутешная! безутешная я Татьяна-Татьянушка... А я есть... Охохошеньки! - навзрыд. Бледнеет ярче прежнего, того и гляди мелом обернется! - Все слова-то - мои, - охает уже почти сразу всякая, какая только можно, Татьяна Никитична, - все словечки.   Поперек горла мне! Перпендикуляры!

.doc

.doc

 

2.6.18

В обед Д. пошел в кафетерий. Подвинул изогнутый стул к углу и сел так, как ему хотелось.   Дело было во вторник.   Первым в заказе он съел пестрый салат, скинув одну лишь верхнюю петрушку, за ним - рассольник без хлеба, следом - биточки в густом соусе с гарниром, четвертым делом - пять сырников в сметанной подливе, выпил чаю, закусил приятной мыслью о растущем в парке дереве и скачущей на нем свободной живности, закрыл глаза, округлился животом, потупел от пищи и стал невыносимо довольным - словом, все, как ему хотелось.   Последним в его обеде появился господин Кочерга, сплетник, окруженный никем. Он на ходу осмотрелся в пустых блюдах, сел, распустил пуговку у рубашки, склонился и кивает:   - Д., а Вы знакомы с Н. с тридцать восьмого? Нет? Ну так я Вас представлю ему. О них с супругой отзываются как о знатных детозаводчиках, представьте, - кивнул и подпер левый бок рукою так, как ему хотелось.   Вторник - хороший день, чтобы все делать так, как хочется.

.doc

.doc

 

2.6.17

Вы же помните:   Так беспомощно грудь холодела, Но шаги мои были легки. Я на правую руку надела Перчатку с левой руки.   - Ну, да, Вы как-то упоминали, что были одно время в восторге от обэриутов. И читали, и читали. А что - Вы говорили - что Вы все читали и читали-то?   - Письма.   - Да, точно. А Анну Андреевну зря обидели… она... она же... нет, зря, - распечалилась Татьяна Никитична, разуютилась быстро, подошла к секретеру и чихнула дважды. Два раза подряд чихнула в нос! Неслышно. Почти не чихнула, а дрогнула, точно в ознобе.   А Авдотья Андревна худо кутается вся.   Но Татьяна Никитична ощущала себя в тепле и сытой. На ней были белые перчатки крупной оренбургской вязки. Оттого-то и цитировала Авдотья Андревна ей Анну Андреевну. Но Татьяна Никитична (с недавних пор уже не уютная - ба!) сейчас - вот опять и снова ведь! - припоминает ей переписку Хармса с Введенским (видимо от напавшей меланхолии по Анне Андреевне), как если бы она просила бы себе кофе, а та в ответ - вот те здраствуйте, дедушка Женя и бабушка, Юрьев день! – как пахнет кокосом, как пахнет кокосом...   - В который раз уже! – вдруг не сдержалась Авдотья Андревна, и – клац! – гремит красивыми своими ключицами, роняет на них крепкие бусы свои.   - Что такое? Что с Вами? – набивая трубку жасминовым табаком и смородиновыми листьями, косится на ее красивые ключицы Татьяна Никитична – не перелом ли, нет ли фрактуры женскому телу?   А Авдотья Андревна дерзко:   - Если бы чай был, и вечер, а не кофе и вот это, что здесь теперь, Вы бы с Богом говорить могли, как у известного сетейного персонажа.   - Это Вы о том, которого мы сегодня утром встретили у лифта? – закатывает глаза откровенная Татьяна Никитична и думает, что она – кот Льюса Кэрролла: такая же уютная - вновь! - большая, мудрая и выдуманная.   И все бы ничего, и все так и могло бы оказаться, но история эта правдива.

.doc

.doc

 

2.6.16

Случилось вот что.   Дедушка Женя никак не мог найти себе места и весь исстрадался.   Он звонит с этой сердечной болью в ЖЭК. Но там на звонок не отвечает ни один человечишко.   - Бестолковщина, ты! - кричит на телефон ветеран.   Что тут началось!   Он нарядился в свой пиджак с лацканами и пододел под него глаженную тельняжечку, да обул добротные штиблеты на босу ногу, а на голову - бейсболь, а на лицо - усы, а в усы - цигарку, а к цигарке - полфунта бывалой удали, и вышел вон из дому. А потом остановил тростью автобус и еще вежлив был с широкой кондукторшей, и вдобавок ехал молча, и не уснул за нею с храпом, а вышел самым первым, да ко всему этому - на нужной ему остановке, а у Храма - размашисто крестился, а у кустов - утвердительно помочился, а у ларька - перекусывал сочным пирожочком с ливером.   Но и ларек, и кусты стоят на храмовой площади, и когда налетел на него благовест, дедушка Женя вновь воодушевленно крестится пирожковой попкой, да знай себе шепчет: "Спаси и сохрани. В отца - лыси'ны. Спаси и сохрани. В отца - лыси'ны. Спаси и сохрани. В отца - лыси'ны", - прицокивая дрожжевым мякишем на нёбушке.   Но никак не находит себе места.   И возвращается в квартиру, и пьет много воды, чтобы пережить жирноту ливера, а потом как-то так ложится на диван, пришептывая: "Прости, Господи, дурь", - и большим пальцем находит такую какую-то щелку меж подушек, где прохладно и приятно, что, в результате - вот тебе на! - обнаруживает свое место.

.doc

.doc

 

2.6.15

Голова Д. ночью наполнилась дурными мыслями. Днем он позволил вовлечь себя в неприятный спор после которого уже никак не мог собраться. Вечером он разодрал на лице мелкий прыщ и совершенно отстранился ото всего - только мыслил он вот как: зачем было портить себе лицо? в наказание или к жалости?

.doc

.doc

 

2.6.14

определенном возрасте - сейчас он не знал, каком именно, но знал, что он работал тогда на скорой помощи, - Д. осознал, и слишком поздно, и слишком мягко, что его жизнь никогда не сможет быть переливно-пузырной жизнью мыльных шаров и одуванчиковых шапок - сдуваемых алыми губами белокурой, катящейся на велосипеде с бубылкой пивасика, пока готовится обед, - которой от него ожидали родители и самые что ни на есть близкие ему люди, ибо он не мог ожидать такой жизни и сам, понимая, что живет он все дальше и дальше от тех дорог, по ктором ходят все эти замечательные, любимые им люди.   Д. несколько лет терял одного за другим друзей. Одних убивали, других - он сам забывал, убивая, и стыдясь, краснея, чтобы позвонить, терял одну за другою любовь - дальние и близкие, в других странах - потому что боялся опять-таки быть здешним, не таким, а близких - потому как желал быть далеким и недоступным, пиратом, человеком-пауком, супергероем, но не тем, кто в тапках вынесет мусор вечером, - терял себя, свои чувтва и желания. И это, действительно, были потери. Не расставания, не случайные перерывы и встречи вновь. Потеря для Д. означала, что он виновен в ней, он, соглашаясь жить, отдавал другим очень важное. И как пела певица Земфира, но он не мог в сердце поглубже вклеить портреты. Он, напротив, с каждым днем тогда понимал невозможность этого в его случае: он не видел портретов, он не понимал этого особого сердечного клея, он даже не курил сигареты, чтобы нервно обо все этом думать, или думать совершенно расслабленно, ища новые слова и смыслы, которых нет ни у кого. Самое важное в его жизни. И жалел об этом. А еще сильнее, до крови на руках, он жалел об этом позже, как только приходил в себя. И видел, что кто-то его еще любит, но общается уже с другим, уезжает от Д., чтобы быть несерьезной, шепчет в его присутствии что-то в телефон тем, другим, другие темы. Очередная потеря. И он опять виноват. Вина его в слабости. В Том, что боится или не умеет показать важного в себе. Того, в чем и есть его суть, а показываеть опять оболочку. Но это же ради любви. Не конкретной. А вот так: всеми.   Ведь время - лечит. И оно лечило его так интенсивно, что все бинты, солнечные ванны, соли, ингаляции и прочие прививки и микроклизмочки доводили его до состояния почти здорового человека. Нормального соседа - как же это важно! Спроси тебя: есть ли у тебя нормальный сосед, и в тебе горит прометеев огонь, пуще любых стоваттоярко освещающих лестницу, если такой окажется рядом.   Он выбегал на улицу, под марши радио, с белыми флагами, пускал змеи в небо, покупал мороженное, говорил с очаровательными девушками в платьях в средний цветочек - иногда и девицами, но, опустим эти моменты слабости, - ходил по паркам с неразлучными лебедями и булками, заводил знакомства, смотрел телевизор и радовался своей обычности, как радуются костяшки клавиатуре, что их место точно определено кем-то, и буква "У" не спутается никогда с буквой "Ъ", хотя и могла иметь случайные связи с "К".   И вот осталось ему убрать эти случайности, научиться еще более быстрому скоропечатанию без ошибок, и тогда, Д., с ногоми и руками своими киборгскими, окончательно трансформируется в человека. В нем не останется ничего ошибочного. И чтобы поговорить, нужно будет лишь правильно нажать на нужные клавиши. И кровь - мерзкую, протухающую, болезненосную, заменит в его теле новая субстанция - чернилы, а потом, в сети - импульсы.

.doc

.doc

 

2.6.13

В Д. всегда существовали разные стремления и порывы. То, что кто-то назвал бы неорганизованностью и даже робостью, для Д. было нормой. И не столько нормой в понимании этого кем-то, сколько нормой для Д. В чем отличие этих двух норм? В том, что норма Д. представлялась ему средним арифметическим - чем-то, что он мог принять, - в его чувствах; тогда как эта самая, средняя, абсолютно прохладная, как занавеска утром, выскочившая от сквозняка в форточку, или бутерброд с маслом и безвкусным сыром, норма для кого-то была бы другой (нет, так оно и есть, зачем же была бы?!): она представлялась очень часто либо крайним проявлением мерзости, распущенности и вообще, самым дном мусорного бачка, что стоит где-то внизу мусоропровода (только вот где' это - дано знать только высочайшему, с точки зрения мусора, существу - уборщице), либо отрешенно-фантазийным миром, ничего не имеющем общего с трудовыми, так сказать, реальными, ну, то есть, жизненными, устоями обычного человека, пусть и писавшего в -дцать лет стихи, и читавшего их самым близким или, краснея, влюбленно - любимым. Д. понимал и принимал спокойно такие различия, точно так же как ловил занавеску, мотыляющуюся на ветру за окном, или поглощал - в мире Д, - или кушал, - в нормальном мире - мерзкий жирный бутер. И он порою думал: окружающие - они имеют свои миры или же они полностью синцитировались в мире общей массы? и он отдавал предпочтение мысли, что миров много. И иногда даже Д. восхищался людьми: они ежедневно показывали свою "усредненность" только для того - как он полагал, - чтобы включить в синцитий именно Д., а свои миры оставить на краю реальности. И тогда он, Д., всматривался в очередное лицо, думая, считают ли его невежой, нарушающим чужую территорию, или нет, стараясь представить, что может быть там, в их мыслях и фантазиях такого, что его собственная арифметически средняя реальность будет трепетать и восхищаться, понимая, как мелка она и трехмерна, в многомерности и катастрофической надрывности мыслей и образов другого.

.doc

.doc

 

2.6.12

Здоровье переставало заботить его. Больной, страдая диабетом, охватившим, точно крепкими клешнями, его ноги, и глаза, и вены, он проводит еще один тягостный день, длинный и безнадежный, чтобы уснуть в своей комнате, одиноким и растерянным. Ему хочется человеческого участия, но любое участие, как только кто-то намекает на него, терзают его так, что ноги выкручивает от боли, и он готов из-за этого покончить с собой, пусть самым мучительным образом, но, в любом случае, мучения его были бы при этом много меньшими, чем то, что он переживает теперь. Если бы только все могло быть хорошо. Но он знает: все хорошо - означает быть молодым, и такое "все хорошо" осталось в прошлом, до смерти жены. И эта банальность хуже любой прочей его боли, потому что только такая банальность в высшей степени справедлива, настолько, что может поддерживать функции давно мертвого организма, как слабое воспаление - ускоренный рост паразита.

.doc

.doc

 

2.6.11

В холодном помещении собралась толпа. Было людно, но никто не высказывал недовольства. Был раскрыт балкон. И в комнате виднелся какой-то странный столб с проводами и лампочками. Внизу по-утреннему ходили трамваи, проезжали автомобили, людей почти не было видно, только вдали, на перекрестке.   На балконе стояла женщина. Она одна как будто бы ждала, что вот-вот что-то в ее ситуации изменится. И ее манера курить определялась этим ожиданием. Она не курила нервно. Не затягивалась. Она подносила сигарету к губам, что-то в ней находила неприятной, резко одергивала руку, и вновь подносила самый кончик сигареты к губам, чтобы все повторить. Из-за этого нельзя было даже сказать, курит ли она. Не было видно ни дыма, ни пепла - долго наблюдая за нею, Д. так и не знал, зажжена ли сигарета, нет ли, потому как поведение женщины было похоже на птицу, бьющуюся у гнезда, когда его разорял вор-хищник. Поспевала ли она за движениями своих собственных рук, делала ли затяжки или только намеривалась - одни сплошные недоразумения. Но она же курит, - думал он. - Ее губы явно касаются сигареты, и она поверхностно, как старшеклассница, вдыхает. Женщина продолжала дергать рукою, как это делают люди, впервые набирая текст на клавиатуре, задыхаясь, чмокала краешек сигареты, и раздувалась с каждой секундой. - Этому не будет конца, - сделался раздраженным Д. и отвернулся к стене отсчитывать минуты на часах.

.doc

.doc

 

2.6.10

Поговаривали, что после похорон, Алену Владимировну видели отъезжавшей от многоэтажки, где она жила, на такси. В этот зимний день светило яркое солнце, обжегавшее черные контуры голых тополей. По двору вокресной школы гуляли на привязи собаки.   Она хотела уехать красиво. На море или или еще дальше. И в то же время ей хотелось сделать это тихо, чтобы ее отсутствие казалось ее триумфальным возвращением к чему-то, с чем она давно рассталась, а значит, к чему-то, о чем она все это время плакала.   И она бросила все, и даже кошка не пригодится теперь Алене Владимировне. Она взяла с собой только свой плейер, села в машину и закрыла глаза.

.doc

.doc

 

2.6.1

Случилось вот что. На верхнем этаже Д. постречались две женщины. Говоря откровенно, были ли они обе женщинами Д. не знал, потому как у одной из них были нещипанные бурые брови, произраставшие прямо от переносицы, и отчетливые усики-завитки, а выражением лица этот экзмепляр неопределенного пола походил на одного задиру, которого Д. боялся в школе и оттого относился к нему с крайней степенью неприязни. Женщина и экземпляр неопределенного пола, приметив Д., прекратили трещать о чем-то, о чем трещали только что, слегка окосели лицами - при этом у той, что не-женщина, Д. обнаружил еще одну характерную черту в виде нескольких волосков на бородышке - и, поспешно обогнув вышедшего из лифта, точно две тучи - воздушный шар, поднявшийся слишком высоко, проскользнули в кабинку, где было густо накурено. Д., провожая их, поздоровался, крикнув грумко "здрасти!" в почти уже сомкнувшуюся щелку дверей. Та, что женщина, отреагировала бормотанием, но вот экземпляр неопределенного пола окосел еще сильнее и окончательно первратилась в цаплю.   У окна на лестнечном пролете, в прямой близости от мусоропроводной трубы, пил пиво дедушка Женя. Дедушка женя был ветераном. Он никогда не выходил из своей комнаты без орденов. Чаще же он появлялся в домашних трусах, доходивших ему до верхней трети голени, пиджаке с орденами и бейсболке тех времен, когда их еще не делали. В то, что он ветеран, верил лишь сам дедушка Женя, но, от природы молчаливый, он никогда ни с кем не спорил, а потому, все называли его "ветеран", точно не зная, ветераном чего тот является. Д., прежде чем поровняться с дедушкой Женей, совершил полный оборот вокруг своей вертикальной оси, прощаясь с уехавшими вниз. Он остановился буквально на миг, чтобы не потерять равновесие, но этого мига хватило "ветерану" для выражения всех своих чувств. Ударив себя по ляшке, он хрипло проорал: - Ссать я хотел на таких, как они! - и сделал красивый глоток из бутылки.   Д. не знал, действительно ли это дедушка Женя периодически испражняется в их подъезде, но сердце его подзавязку наполнилось гордостью. Шел третий час.

.doc

.doc

 

2.5.8

Мелкому человеку ничего другого не дано - создавать невероятное давление на окружающих своей угловатостью и резкостью.

.doc

.doc

 

2.5.7

Чаще красивые лица прекрасны, когда они неподвижны, когда их можно рассмотреть и восхититься наступившей, всеразрушающей красотой, ее иллюзорной вечностью, наступающей, когда глаза не моргают. И улыбка обезображивает эту красоту, показывая уродство времени и зубы. Эти лица делают мой дух крепким, вселяют уверенность. Но есть и лица, прекрасные лишь с улыбкой, и они знают об этом. И так, эти лица почти везде улыбчивы, пусть и еле заметно - в них источник моей надежды.

.doc

.doc

Sign in to follow this  
×