Jump to content

Заметки.doc

Sign in to follow this  
  • entries
    241
  • comments
    349
  • views
    31,165

About this blog

Дневник поделен на категории, каждой из которых соответствует определенный номер. В категории сообщения имеют так же порядковый номер. Если сообщение имеет одну тему с другими из этой же категории, его порядковый номер состоит из трех цифер (чисел),

Entries in this blog

 

2.5.10

Неизбежно наши дети начинают расти быстрее, чем мы - стареть. И вот я смотрю на них. И однажды утром меня встречают незнакомые люди. И они подхватывают меня под руки, чтобы усадить, дать воды и справиться, не заболел ли я, пока я рассматриваю их лица: это мои дети?

.doc

.doc

 

2.1.23

Отведенная ему комната из-за кромешной темноты казалась простой и даже убогой. Наверное - подумал он, - лишь спешно сибираясь или будучи нагло изгнанными, покидают в таком виде свои дома иные хозяева. Входя, он даже ощутил это присутствие прошлого, вызывающее необходимость как можно скорее изменить хотя бы несколько вещей в нем: подойдя к окну, гость опустил чашецу со свечой на стул и задернул занавески, прижав их края будильником, чтобы от окна меньше дуло.   К его радости, обнаружилось, что постель целиком свежа и оставалась до сего момента нетронутой.   Вернувшись в коридор, он, шатаясь при каждом движении из стороны в сторону, поднял свои вещи и чуть было не упал, задев ногой порог, но опять удержался благодаря широте своего шага, как недавно на улице. В отсутствии свечи, стены дома казались необычайно высокими, теряющимися в темноте потолков, однако дверь, все такая же низкая, как и прежде, давала понять, что это лишь иллюзии, вызываемые болезненным состоянием его рассудка.   Внизу послышались шаги. Донесся звон плафона керасиновой лампы - должно быть, кто-то поднимался в свою спальню. Не желая, чтобы его застали в таком прискорбном состоянии, молодой человек подхватил под мышку чемодам, убедился, что ничего больше с собой не нес, и, когда пятно света показалось на стене совсем рядом, перескочил порог, придерживая головной убор. Проследив, как поднимавшийся с лампой пересекает коридор и сворачивает за угол, он тихонько, обеими руками, смягчая рывки, затворил дверь, свалившись на пол. Прошла ли то хозяка, другой постоялец, или его разыгравшееся воображение продолжало создавать привидения, он судить сейчас не мог, а по чертам, скрывавшимся в темноте, угадывалось немногое.   Уложив чемода на прикроватную тумбу, которой служил деревянный короб, он достал ночную сорочку. Переодевание выходило долгим. Не удавалась то манжета, то другая, то штаны менялись задом на перед, и от этих мучений приготовившийся спать недовольно слегка покрякивал. В конец убитый сменой платьев, отняшей более десяти минут, он, темный как туча, сидел с полузакрытыми веками, выжидая, когда сойдет одышка и усилившийся жар. Чем дольше он продолжал находиться в теперешней болезненности, не засыпая, тем настроение его все болеее и более портилось. Он представлял вновь и вновь тяжелую дорогу и переезд, а также водителя и, обрывочно, разговоры, проносившиеся в голове, словно шум на базаре, но ярче всего - ужасные пляски на снеге, свидетелем которых стал поневоле. Ему хотелось списать увиденное на болезнь, но он не был абсолютно уверен, что его недуг не есть результат случившегося с ним. И все же он утешал себя тем, что он - здесь, а остальное - давно кончено, и вот он в кровати, приподниает ноги с пола и забирается под одеяло.   Почти сразу же тело, охваченное горячкой, потное и голое, распухло и отяжелело. Стрелки часов показывали без четверти час или около того, но сон не шел, и ему несколько раз удавалось ненадолго задремать, но свеча раз от раза - как он смотрел на ее пламя - не спешила уменьшаться.

.doc

.doc

 

2.2.34

Первый раз слово "бельди" я, как и положено, прочел в меру своей распущенности. И понял: распущенность моя безмерна.

.doc

.doc

 

2.5.8

Мелкому человеку ничего другого не дано - создавать невероятное давление на окружающих своей угловатостью и резкостью.

.doc

.doc

 

2.5.7

Чаще красивые лица прекрасны, когда они неподвижны, когда их можно рассмотреть и восхититься наступившей, всеразрушающей красотой, ее иллюзорной вечностью, наступающей, когда глаза не моргают. И улыбка обезображивает эту красоту, показывая уродство времени и зубы. Эти лица делают мой дух крепким, вселяют уверенность. Но есть и лица, прекрасные лишь с улыбкой, и они знают об этом. И так, эти лица почти везде улыбчивы, пусть и еле заметно - в них источник моей надежды.

.doc

.doc

 

2.1.22

Шел второй час после обеда. Было тепло и приятно дышать из-за натопленной плиты. Она угощала пришедших травяным чаем и свежим кексом с корицей. Сегодня ей никак не удавалось сосредоточиться на деле: то она слушала часы с кукушкой в прихожей - все ей мерещилось, что уже вечер, хотя она и слышала, как пробило ровно три, - то думала, как пойдет в аптеку, чтобы купить бинтов и противовоспалительных средств для перевязок, то мечтала, как завтра будет собирать в лесу ловушки, расставленные Проповедником, при этом она не забывала и о том, чтобы подливать горячего чая в чашки всем троим. В ее голове, как и всегда, время протекало намного более вязко, и ей казалось совершенно нормальным чувствовать усталось буквально к обеду, хотя все, что она могла сделать за это время, так это растопить плиту, вскипятить воду, добавив туда диких трав, и обдумать сотни дел, исполнить которые никогда бы не взялась.   - Мы заполним эти документы к Черному четвергу, если вас устроит. - Машинально тихим голосом промямлила она. - Что-что? - Двое ее гостей, сидевшие в высшей степени напряженно, вытянули свои шеи вперед в попытках расслышать ее.   На одном из них было пальто, на другом - теплый тулуп. Им явно было жарко, и все же они не смели показать этого, хотя и порозовели до предела, а щеки сидевшего ближе к огню и вовсе лоснились, и челюсть его оттянулась так сильно, как только могла пока рот остается закрытым. Их почти полностью скрывала тень - в кухне никогда не было светло, а единственное маленькое окошко где-то в углу было захламлено всякими вещами и свисающими с потолка пучками разнотравья.   Они вежливо приняли угощения, и, как и полагалось, окурив руки миррой и умаслив лоб куфи, отпили из чашек.   Ей не хотелось повторять сказанного, поэтому она, закусив губу, покачала головой, тоже сделав глоток. В ответ на это сидевшие напротив изменились окончательно, будто бы их вынуждали стать полупрозрачными. И она добавила:   - Вы уже знаете, это будет стоить вам пять тысяч? - Да, конечно, но скажите, пожалуйста, требуется ли от нас для оформления заявки еще что-либо? - После приема у господина декрвьетора, вам дадут знать.   После этих слов, обойдя стол, она забрала подписанные документы и подошла к двери, дабы дольше посетители не задерживались здесь. Ей очень нравилась сегодняшняя погода и рассыпчатый мягкий снег.

.doc

.doc

 

2.5.6

Есть ли слова, убеждающие тебя в твоей значимости для другого? Я долго думаю об этом, и понимаю, что не знаю их. В этом чувствуется какой-то отвратительный порок: желать, но не знать, чего желаешь; и когда мне говорят о моей особой проницательности, оно, отвращение к себе, перерастает в неуверенность и отвращение к словам, то есть ко всему внешнему, и я покрываюсь скорлупой, твердой оболочкой, отделяясь от мира, от этих слов, пусть самых искренних, но опасных - ведь они разрушают очень важное, они сдвигают, как мне кажется, весы, измеряющие во Вселенной добро и зло, существующее и Ничто; и я, вместе со светом, вспыхивающим у моей головы, вижу мерзкую тьму, поглащающую его в моей душе, внутри, в моих умирающих и годных лишь для переработки еды кишках, и достаю в забвении неземного наслаждения ржавые покривившиеся ножницы - которые обычно отыскиваются в самом отдаленном углу ящика, за грудой пуговиц, каких-то резинок, скрепок и свертков еще чего-то, создающего недопустимый беспорядок в голове, - чтобы начать клацать ими и слушать их, и в еще большем наслаждении погружаюсь в отрезание и изничтожение этих проклюнувшихся крыльев, которые, по большому счету, существовали только в моей фантазии, и режу опять не какую вовсе не божественную субстанцию, а свое собственное мясо и те же кишки, пока не станет тошно от загноения, и довольный, но уставший, нахожу я баланс между незнанием и полной уверенностью.   Мне остается благодарить за слова, пока внутри не отыщется порошок или таблетка - закатившаяся еще дальше, чем угол с ножницами, - способные вылечить меня.

.doc

.doc

 

2.5.5

На горизонте появился свет: в синем ночном тумане светилась узкая лазейка между деревьев. Прошлое нашло меня тогда, когда я решил, что давно попрощался с ним.   И я вернулся в лес, я пробираюсь сквозь заросли к этому мрачному свету, сквозь деревья и высокие столбы могильных крестов, гладкие от бесчисленных прекосновений к ним. Сотни тысяч душ прошли этими тропами чтобы навсегда заблудиться в темноте и болотах, не проронив ни слова.

.doc

.doc

 

1.33

Взаимодействие отрицательной прямой и положительного круга: два луча и полукруг. Ни прямая, ни лучи не знают, что от круга осталась еще половина.

.doc

.doc

 

1.34

Смотря на стариков, смотрю на свою надежду.

.doc

.doc

 

2.1.21

Когда на пороге появлялся человек, декервьетор очень старался как можно дольше создавать впечатление, что не замечает его. При любом раскладе он был в колоссальном выигрыше. Во-первых, дверь была стара, как и сам хозяин кабинета, стара и узка, так что никто не мог проникнуть во внутрь без того, чтобы не постоять перед тем, как решиться войти. Во-вторых, даже те, кто заглядывал уже не первый раз, даже они чувствовали всю холодность приема и в терпеливом ожидании мялись у входа, решая, как лучше и менее болезненно постучать. В-третьих, даже постучавшие через несколько мгновений понимали, что, несмотря на назначенное время и имеющийся повод, их тут не ждут и уж точно не очень-то рады их появлению. Самые высокие чины и просто порядочные люди, обращаясь по крайней нужде, часто разворачивались и уходили, так и не доведя дело до нужного разрешения, просто из-за сложности совершить решающий шаг в эту нипримечательного вида дверь на втором этаже. Хозяин кабинета обычно - пусть даже до того не будучи занятым серьезным вопросом - при первых же звуках за дверью хватал в руки первый попавшийся под руку лист бумаги и карандаш, либо, склоняясь донельзя низко над машинкой, принимался вести бессмысленные вычисления, просто щелкая кнопками и хмуря брови все сильнее и жесче, оперевшись лбом на руку и поглаживая высокие пятнистые залысины на увеличивающемся от этого с каждой секундой лбу, либо же разворачивался в своем вращающемся кресле спиной ко входу, либо еще каким способом создавал атмосферу глубочайшей погруженности и невероятной степени напряженности работы, - никто в этом состоянии не решался напрямую обращаться к нему, а только тихо спрашивал, порою по несколько раз, робко приближаясь к столу, не сильно ли он занят, и возможна ли сейчас консультация, или вовсе, закрыв лицо принесенными папками с бумагами, разворачивался и, страясь уничтожить любые признаки своего появления, медленно и мягко закрывал дверь, буквально выдавливая себя в коридор с теми чувствами трепета и сосредоточенной напряженности, с которыми ювелир берет в руки драгоценный камень перед тем, как начать его огранку.   Прибывая в хорошем расположении духа, декерветор, произведя первое впечатление, откладывал бумаги и принимался пристально смотреть поверх своих очков на посетителя, стараясь - что было самым важным в описанном эффекте и показывало степень мастерства, овладеть коим удается за жизнь лишь единицам, - выказывать все нарастающее разочарование визави столько, сколько тот только мог стерпеть в столь короткий промежуток времени, пока безвозвратно не терял надежду на любую возможность решения вопросов в свою пользу.   После этого жестом он усаживал пришедшего на стул и отводил от него взгляд, давая возможность изложить то, с чем, собственно, к нему обращаются.

.doc

.doc

 

2.6.12

Здоровье переставало заботить его. Больной, страдая диабетом, охватившим, точно крепкими клешнями, его ноги, и глаза, и вены, он проводит еще один тягостный день, длинный и безнадежный, чтобы уснуть в своей комнате, одиноким и растерянным. Ему хочется человеческого участия, но любое участие, как только кто-то намекает на него, терзают его так, что ноги выкручивает от боли, и он готов из-за этого покончить с собой, пусть самым мучительным образом, но, в любом случае, мучения его были бы при этом много меньшими, чем то, что он переживает теперь. Если бы только все могло быть хорошо. Но он знает: все хорошо - означает быть молодым, и такое "все хорошо" осталось в прошлом, до смерти жены. И эта банальность хуже любой прочей его боли, потому что только такая банальность в высшей степени справедлива, настолько, что может поддерживать функции давно мертвого организма, как слабое воспаление - ускоренный рост паразита.

.doc

.doc

 

2.1.20

Недавно начался снег, от разу к разу оборачивающийся дождем, и ночь затянулась до невозможности, и все случившееся продолжило крутиться в отдаленных участках его сознания, пока он, держа ручку чемодана крепко-накрепко, с тем отчаянным упорством, которое присуще человеку, цепляющемуся за малейший клочок реальности, служащей ему надеждой, какой может оказаться даже мусор - для утопающего, поднимался по пологому склону, ориентируясь на свет вдали, убеждая себя в его близости и в том, что вскоре сможет согреться и уснуть в постели. Под ногами снег тоже начал постепенно таять, и это сильно затрудняло продвижение, не говоря уже о том, что нести вещи теперь приходилось исключительно на руках, дабы они не перепачкались и не промокли окончательно в грязном месиве, из-за чего приходилось затрачивать много сил, и, казалось, последние из них вскоре оставили бы молодого человека, не будь цель так близка, и он уже мог различить калитку и входную дверь, над которой и горел фонарь.   Он буквально ввалился во двор, не ожидав, что калитка будет не заперта, и, успев ухватить железную изгородь, проявил невероятную ловкость, удержавшись на ногах, хотя и поскользнулся, выронив чемодан, ударивший его по ноге. Его следов уже не было видно. Поле, откуда он так долго добирался до этого места, виднелось далеко и уже потемнело, сливаясь теперь с окружающими зарослями терна и кленов. Он прищурился, одноко разглядеть ничего, кроме моросящего дождя со снегом там, вдалеке, не мог. И, не долго думая, заперев калитку на грубый засов, молодой человек, вновь водрузив на руки чемодан, прямиком направился ко входу.   Внизу, сказавшись больным, уставшим еще во время поездки, он, оставив вещи и обувь, попросил, если будет такая возможность, сегодня же высушить их, так как завтра же утром намеривается отбыть по своим делам, и снимает комнату только ради отдыха и непродолжительного сна, а сейчас хотел бы получить одну свечу и ключ от своего номера, не задерживаясь, и не задерживая дольше никого. Но, поднимаясь по лестнице, он все же заходил на каждый из этажей, чтобы осмотреться и понять, сколько всего комнат могли сдаваться вместе с его. За окнами усиливался снег, и, видимо, похолодало. Внизу хлопнула дверь, осветив на пару секунд первый этаж тускловатым светом.   Добравшись до конца лестницы, постоялец свернул налево, прошел по коридору, почти пустому, если не считать добротный массивный столик у одной из стен, отыскал нужный номер, после чего долго разбирался с замком у двери, и даже был вынужден снять шляпу и легко пригнуться, входя в комнату.

.doc

.doc

 

2.1.19

Надо было решать, как поступить с двумя рыбами, пойманными Проповедником в реке. Оставив их в тазе выпотрошенными, он вновь ушел куда-то, не появляясь в доме ни на минуту весь день и вечер, и порог - так можно было всегда знать об этом - оставался не топтаным и сухим, а обед не тронутым и остывшим, и даже кот не вертелся у еды, потеряв к ней весь свой интерес, и так же как-то незаметно исчез, как умеют исчезать только коты.   Алиса по привычке потащила таз на кухню, но рыбы на этот раз оказались довольно тяжелыми, и она решила оставить таз с водой здесь, взяв обе туши под мышки - по одной в каждую руку, прямо не поднимая рукавов, о чем успела потом подосадовать, и обругать себя за привычную небережливость к одежде. В доме царил сумрак, но по звуку часов можно было точно определить направление и так двигаться, пока не откроешь дверь в кухню, где горели лампы, и гудела плита с греющейся водой. Пройдя расстояние совершенно беспрепятственно, Алиса ногой подтолкнула дверь, а та, не противясь, раскрылась вовнутрь. Одна рыба была брошена на стол, а другая - на высокую скамью, сколоченную из длинных дубовых досок. Мгновенно вобрав жар плиты, рыба стала пахнуть речной тиной и мокрым деревом, как после дождя в садах осенью, и девушка решила, что зажарит половину улова для живых - по-простому, в соли с розмарином и перцем, подав к столу с четырьмя утрешними хлебами, - а вторую отдаст умершим и тем, кто уже собрался уйти из живущих сегодня - ночью Дня, когда люди хоронили своих мертвецов. Пока рыба томилась в кипятке, она повязала на руки обереги и двенадцать булавок, вышла из кухни и прихватила волосы лентой черного цвета. На втором этаже она повесила только один серебряный колокольчик, крепко привязав его к дверной ручке, но на третьем – целых три. Двери в эти комнаты она раскрыла настежь, а свои глаза утерла в два раза чаще, чем было дверей с колокольчиками, после чего спустилась в кухню, отделила рыбью плоть от хребта, разложила по тарелкам, достала из плиты и положила на каждую по дымящейся головешки, полила молоком, обсыпала мирровой камедью и, вновь поднявшись, опустила и оставила на полу у входа в каждую из комнат по тарелке. По дому разошелся дымный плотный запах, за закрытыми дверьми на этажах зажгли лампады, сочившие оранжевый свет сквозь щели на лестницу, а на улице послышались первые плачи.

.doc

.doc

 

2.1.18

Почти сразу он понял и распознал еще чье-то присутствие. В панике, он потушил мгновенно чахлый огонек костра и вплотную прижался к сену. Может десять, может, двадцать минут или полчаса провел он в обездвиженном положении, дыша поверхностно, обмотавшись шарфом, дабы не выдать себя на случай, если за ним следили. Спустя это время, молодой человек стал прислушиваться. Он понял: звуки идут, в основном с другой половины поля. Пригнувшись, почти ползком, обогнул он стоговую стену и осторожно заглянул за край.   Противоположная сторона поля освещалась луной и нетронутым снегом. И там, в свете и тишине, вначале трудно различимые, но все более четкие, заметил он три фигуры. Какие-то крупные животные то медленно шагая, то замирая, недалеко от стога двигались и останавливались в странном танце. Молодой человек лег на снег, не дыша, с широко открытыми глазами. Силуэты продолжали качаться. Это могли быть олени или еще какие-нибудь звери, но разобраться в этих деталях в снегу и темноте не было возможности. Они лишь замирали, а потом, словно юла, раскручиваемая нетерпеливой рукой, тряслись всем телом и как-то неестественно дергались друг напротив друга, меняясь местами. И из троих, средняя фигура всегда оставалась почти в неизменном положении, а две другие шатались, тряслись и подскакивали вокруг нее, и намертво замирали, превращаясь в силуэты камней или безжизненных зарослей.   Он стал подниматься, ощущая себя в безопасности, как и прежде, и хотел было двинуться навстречу, но неожиданно сам замер от увиденного. Одновременно все трое распрямились: средний силуэт оказался почти вдвое выше боковых, которые продолжали прежний танец, вдруг переворачивающий все с ног на голову и кажущийся ужасными демоническими кривляньями. Ночь сменялась мокрыми папоротниковыми болотами и криками, когда в дымной комнате никто из погорельцев не может обнаружить выхода из-за густоты дыма и удушья, подступившего к горлу. Корчась, извивали они свои руки и качали головами, притягиваемые и отталкиваемые этим центральным существом, кем бы оно ни являлось на самом деле. Его силуэт скрывала темнота, но Ходок понял, что Оно смотрит теперь на него. Оно сложило и развело руки, как священники, прочерчивая крестное знамение, и тела двух других снова замерли, похожие на самые древние и ссохшиеся коряги.   И молодой человек вспомнил, как мать пела в детстве ему песнь о Лисе, отнимающем детство у детей и жизни у взрослых.

.doc

.doc

 

2.1.17

Напрягая ноги, по снегу кто-то шел. В наступающей темноте поля в округе казались бесконечными, а редкие заросли молодых кленов и терна и вовсе превращали это ощущение в безысходность. Последний снег выпал давно - кажется, позавчера, - успел промерзнуть и утяжелеть. На поле сохранились не убранные вовремя стога соломы, разрушенные в нескольких местах зверями.   Ходок сколько-то любовался ими, бегло осматривая однообразие перспектив, пока брел к одному из ближайших, решая сделать привал и укрыться от ветра. Размеры соломенных стогов казались просто невероятными и необъяснимыми - ни один человек, даже несколько людей или куча людей не могли бы вручную соорудить такие высокие массивные пирамиды, что тени их погружали целые гряди сугробов в темноту. Он видел такую чернь однажды на море и тоже ночью, после шторма, и море казалось космически бесконечным, сплошь без звезд, без света, одной пустой истекающей в вечность напряженностью.   Снег синел под темным небом, и только горизонт еще пестрел бронзой от исчезнувшего солнца где-то вдали и в глубине.   Шедший остановился. Достав карту, он сверил свое местоположение по компасу, убедился, что идет верно и не заплутал в пустоте ни к чему ни приспособленной земли, отрыл скребком траву и развел огонь. В простом пальто и шляпе, направлялся он до ближайшего отеля, от которого до места назначения его должен был проводить избранный человек. Широкая дорога осталась позади полей, за полосой кленов, и Ходоку все тяжелее давался каждый шаг в мокром снеге, тем более путь не был ему знаком, а ночью идти без тропы или указателей было несколько опасно. Он согрел кукурузы и чая, чтобы поесть и отдохнуть, рассчитывая добраться до отеля если уж ни к полуночи, то непременно до часа ночи, и там выспаться, после чего найти своего проводника и как можно скорее отправиться вновь в путь.   Недавняя поездка сильно измотала его. Его водитель оказался неприлично разговорчивым, сующим нос в дела, его не касающиеся, да еще и весьма ярко выражающим свои эмоции. Он комментировал последние новости, прошедшее празднование дня Города, расспросил о месте, где проживал молодой человек, о его семействе, месте работе и должности, занимаемой им, поинтересовался - не без сарказма - о получаемом жаловании и его соразмерности столь длительному и далекому путешествию - отправить могли, скорее, человека, пока еще совсем незначительного. А молодому человеку, везущему важные документы, естественно, хотелось бы, чтобы при нем водитель, проявив такт, промолчал бы всю дорогу, как и положено, дав ему размыслить над предстоящим делом, выстраивая план переговоров. Но все обернулось как нельзя скверно. Тишины не было ни минуты пути. Обдумывать хотя бы что-то в этом положении было ни то что невозможно или невероятно, но просто не конструктивно и зря, ведь любую мысль постоянная болтовня переводила в туманные раздумья о своем будущем, а случившаяся накануне простуда давала о себе знать ознобом и еще большей рассеянностью, и после полудня, когда они отъехали от Города около ста километров, бедный пассажир съежился на заднем сиденье, едва умещаясь там из-за своих длинных ног, закрыл глаза шарфом и редко-редко постанывал, желая дать понять - впрочем, безрезультатно, - как нужна ему тишина и некоторый элементарный покой, пусть даже на пару часов.

.doc

.doc

 

2.1.16

Стоя на склоне, прямо за домом, Алиса вдыхала ароматы чабера и холода реки. Жизнь ее состояла из простых картин, вот вроде этой, из них она склеивала сцены, как в детском бумажном театре, а из сцен складывались события, большинство из которых никогда и не происходили, события составляли все остальное, в том числе прошлое, и оно как будто бы тоже никогда не происходило, прошлое казалось ей только воспоминанием, собираемым как конструктор. По долине бродили козы, собиралась прохлада, дули ветры, а ее дыхание лишь спускалось к ее рукам и исчезало.   У реки, как часто бывает в это время, не было ни души. В полусухой и увядшей траве ноги смогли освежиться, и Алиса быстро устала от этой легкой свежести своих ног с звенящими индийскими бубенчиками. Она присела, достала из корзинки молодой сыр с базиликом и краюху грубого утрешнего хлеба, легла на склон и принялась жевать. Аромат чабера пропитал насквозь округу. Кружилась голова, и хотелось дышать все глубже и реже. Над головой сник чертополох, в грязных цветках которого ковырялось насекомое и путались паутинные хлопья.   - Еще одна моя картина.   Кто-то окликнул ее. - Но вряд ли кто-нибудь подойдет сюда и попросит поделиться хлебом. - А ведь она сама смолола эту муку и натаскала воды из ключей у истока реки в зарослях орешника и тиса.   Она сочиняла и вспоминала, вспоминала, сочиняя, и улыбалась - так вкусно было ей. К завтраку она подаст этот хлеб с сыром, салат и окорок, запеченный с травами со склона, - для всех проснувшихся, а тем немногим, кому проснуться не удалось сегодня, она подаст свечу и по две доли мирры и масла лотоса на черных вязаных салфетках, укрывая уходящие души, а новых постояльцев проводит в их комнаты и растопит камин, чтобы те могли пить чай в тишине, пока не вернется декервьетор и не станет расспрашивать их подробно о целях прибытия хриплым болезненным голосом старика, вызвав каждого по отдельности в свой узенький кабинет у окна второго этажа.

.doc

.doc

 

2.6.11

В холодном помещении собралась толпа. Было людно, но никто не высказывал недовольства. Был раскрыт балкон. И в комнате виднелся какой-то странный столб с проводами и лампочками. Внизу по-утреннему ходили трамваи, проезжали автомобили, людей почти не было видно, только вдали, на перекрестке.   На балконе стояла женщина. Она одна как будто бы ждала, что вот-вот что-то в ее ситуации изменится. И ее манера курить определялась этим ожиданием. Она не курила нервно. Не затягивалась. Она подносила сигарету к губам, что-то в ней находила неприятной, резко одергивала руку, и вновь подносила самый кончик сигареты к губам, чтобы все повторить. Из-за этого нельзя было даже сказать, курит ли она. Не было видно ни дыма, ни пепла - долго наблюдая за нею, Д. так и не знал, зажжена ли сигарета, нет ли, потому как поведение женщины было похоже на птицу, бьющуюся у гнезда, когда его разорял вор-хищник. Поспевала ли она за движениями своих собственных рук, делала ли затяжки или только намеривалась - одни сплошные недоразумения. Но она же курит, - думал он. - Ее губы явно касаются сигареты, и она поверхностно, как старшеклассница, вдыхает. Женщина продолжала дергать рукою, как это делают люди, впервые набирая текст на клавиатуре, задыхаясь, чмокала краешек сигареты, и раздувалась с каждой секундой. - Этому не будет конца, - сделался раздраженным Д. и отвернулся к стене отсчитывать минуты на часах.

.doc

.doc

 

3.28

объявление:   "Сбор яблок. Порядочность и питание гарантированы."

.doc

.doc

 

2.1.15

Впрочем, сейчас им не хотелось разговоров.   Проповедник как хозяин чего-то вечного и великого орудовал топором. Алиса сидела в трех шагах сбоку от него, на пне, среди поросли кленов. Проповедник колол дрова для плиты, а Алиса, держа в ладонях лист, смотрела на него, раскачиваясь изредка в своих резиновых сапогах. Осеннее небо покрылось с утра серой рябью. Дуло приятной прохладной. Алиса пила зеленый чай с диким медом, а проповедник, красный и могучий со своим топором в руках, потел за них обоих.   - Может начаться дождь, и тогда ты весь вымокнешь, и мне вновь придется сушить твою одежду. - Не начнется. - Ты совсем не думаешь, - она хотела сказать "о других", но... - обо мне.   К ее ногам из кустов просочилась голубоглазая кошка. Дикая и полосатая одновременно. И нельзя было сказать, что это полосатая дикая кошка - просто не было одного слова, чтобы описать оба эти ее качества за раз. Алиса погладила ее, дала поиграть с листком - все это время она наблюдала за другим - как чурбаки разлетались на куски, когда топор Проповедника колол их напополам, - а потом отпустила кошку и лист. Оба они убежали от нее, гонимые инстинктами и ветром. Девушка отряхнула рукава свитера, сняла сапог с левой ноги и запустила им в Проповедника. Но тот только выругался самым неприличным способом - Алиса любила посмеяться над его гневливыми припадками в такие моменты - и отбросил его обратно в ее сторону. Она допрыгала до сапога, подцепила его кленовой ветвью, вытащила и натянула на ногу. От смеха солнце показалось ей совсем уже тусклым, оранжевым, предвосхищающим ужин и просмотр телевизора со стаканом молока и имбирным печеньем, и ночь после, с мечтами или со трахами о новом дне - Алиса пока не была уверенной, из чего ей придется выбирать, но она, загребая ногами, пошла по утоптаной траве обратно домой.

.doc

.doc

 

2.1.14

Делая перевязку, Алиса поняла, как созвучны имена, ее и Элисенды. Разве не мог им встретиться один и тот же? Ей - теперешний, Его раньше никто не встречал, а Элисенде - уже старый и немощный. Последние слова она повторила вслух:   - Старый и немощный. - Смотреть на которого сбегутся всей округой, и вся округа прославится от этого.   Проговаривая мысли вслух, Алиса лучше понимала себя, выделяла из казавшейся однородной окружающей обстановки, как пузырь воздуха, взбухший в ведре от первых падающих капель дождя. Она цепляла свои слова вместе с ощущениями, порожденными ими, к себе - к юбке, к свитеру, к волосам, к коже и, особенно цепко, к кончикам пальцев - со временем через прикосновение она смогла передавать слова, мысли и чувства. Тогда ее стали считать молчуньей, нелюдимой чудачкой, кто-то - больной. Однажды даже приходил доктор, долго глядел на часы, пил кофе, записывал наблюдения в особые бумаги, в конце закурил, да так насмолил в комнате, как если бы там жгли костер из сырых дров, сказав, уходя, что такие случаи можно было бы считать аутизмом, если бы не приспособленность девочки и вполне ординарное поведение.   Увешаная колючками-крючьми своих ощущений, она продолжала стирать сукровицу с ран лежащего перед ней. Еще никогда столь сильно не хотела она коснуться кого-то, передать свои слова чужой, незнакомой, пахнущей мускусом и камфарой коже. Сквозивший из трещин в стене холод едва успевал остужать ее. Из-за лампы и почти догоревших свечей окно казалось черным, и там, на улице, продолжала скрипеть сухая грушня. Алиса перевела взгляд с ее синего силуэта обратно вниз, отложила марлевый тампон, скальпель, стянула одну за другой перчатки, ощутив манный запах присыпки, опустила руки в воду, куда недавно смывала кровь - эти секунды, как бывает, длились так долго, как только может выдерживать вес времени человек, ожидая в неведении, но предвкушая его предсказуемое окончание.   Обе руки она крепко прижала к спине лежащего.

.doc

.doc

 

2.1.13

Она встала. Обмотав тщательно левую ногу эластичным бинтом, взяла с табурета, служившим тумбой, лампу, подожгла в ней фитиль и вышла. Лестницы не было видно. Не осталось даже теней вчерашних. Редким тиканием скрипели ветви иссохшей грушни, скребя чердачные стены. Поводив лампой, девушка спустилась вниз. Ее комната находилась в пристройке над кухней, и, миновав два пролета, Алиса отперла дверь, за которой слышался горячий воздух.   В плите догорали дрова, в углу сопел кот, а в окно бился мотылек. Она подсыпала в огонь немнога угля из мешка. Прикрыв, по привычке, поддувало, она сняла горячую воду, вытащила из нее инструменты, достала много ваты, бинтов, склянь со спиртом, поставила их на поднос и сняла сушившуюся над плитой одежду.   Осенний свет луны запаздало нагл, он подобен холодной воде, и в нем отчетливо было видно все кругом далеко на многие километры за окном: в основном, лысеющий лес.   Алиса заварила чай, отрезала от багета кусок, отхлебнула из кружки, когда чай недолго настоялся, и оглядела стол - середина ночи. Выпив чай, она заварила еще, потом пожевала багет, смахнула крошки со скатерки, накрыла остатки ужина газетой, от которой оторвали кусок, сложила снятые вещи в две стопки, сортируя те, которые завтра перед обедом погладит с паром, взяла поднос и лампу и, слегка нагибаясь из-за своего роста, вышла обратно на лестницу. После кухонного жара и терпкого запаха приправ и кота, здесь оказалось неуютно. Холодно, и даже свет луны в окне на третьем этаже заставлял ежиться из-за необычайной колкой синевы. Впрочем, чем выше поднималась она вверх по лестнице, тем быстрее привыкала к холоду, а, добравшись до коридора перед дверью комнаты, где лежал Он, она и вовсе сняла платок с поясницы, ощутив жар и потливость. Возможно, эти изменения вызвал горячий травяной чай, но, возможно, - и только - нет, и ни подъем по лестнице, ни очередное пробуждение и нехватка сна, ни платок - не были причиной тому. Одно лишь слово: возможно.   Оставив свою ношу на подоконнике, Алиса достала из большого кармана юбки связку ключей, на ощупь отыскала нужный, а затем, не отпирая двери, долго прислушивалась к звукам внутри комнаты. Комната молчаливо ожидала.

.doc

.doc

 

2.1.12

Она проснулась от холода и тревоги. С каждой ночью в полнолуние сон ее часто прерывался из-за кошмаров или ощущения, что она просмотрела, не углядела, не поняла и упустила начало своей смерти. Ведь смерть началась когда-то, когда кончилось детство. И цепляясь за него, она теряла его в ночной тьме. Не поняла. И опоздала. И, не успев раскрыть глаз, Алиса снова опоздывала на половину жизни.   Хотя, сонная, она не знала, прожила ли она столько или, быть может, чуть меньше, но всегда еще более черное отчаяние рождало в ней предчувтсивие того, что полжизни - намного меньший срок, действительно уготовленого ей.   Поэтому в полнолуния Алиса тихо плакала. При этом, просыпаясь в страхе или тревоге, она проводила лишь пару минут в успокоениях себя, вдыхая лаванду или хмель, рассыпавшиеся из саше, но затем много дольше времени проводила она, лежа на жесткой подкладке кровати, думая, как так устроено ее тело, что плачет в абсолютной тишине. Без сожаления, без обвинений или раскаяний.   - Как же так? - думала девушка.   Внутри ее рождалась лишь необратимая тоска. И ей приходилось избавляться от нее, сжижая и перерабатывая в слезы, но такие слезы не катились, не лились, не текли из ее глаз, а вначале появлялись где-то в висках, стучали, давя на переносицу, пухли ледяной головной болью, чтобы тут же размазаться по лицу, как будто бы в этот момент в него дул сильный ветер. И она лежала, порою улыбалась, и веселилась - ей казалось, что слезы ее, а не сама она, Алиса, были чем-то или кем-то, что существует не во сне, а она - всего лишь необходимый орган, гландула, короткий, и все же необходимый аппендикс, нужный им, что бы как-то проявлять свое существование.   Иногда, в попытках что-то изменить - хотя она не знала, что и зачем, - Алиса спускала с кровати то одну ногу на пол, то сразу обе, вскакивая и шатаясь в квадратах лунного света, путаясь в своем пледе. Ей то хотелось обидчиво крикнуть, то слабо порыдать, то сделать что-то, что обычно делают, как ей казалось, в таком состоянии люди, и она кивала в знак своего желания, уверяя комнату и мебель, и Бога, что готова к этому. Она знала, часто присутствуя на обрядах Проповедника, как горе вынуждает метаться и кричать любого из людей, как безумно расслаблены их глаза, как не хватает слов, когда ужас и отчаяние овладело телом, но ее собственное тело не умело так показать творящегося внутри, и Алиса, кивая головой как лошадь, готовая к скачкам, пуская слюну, как голодный хищник, но немая, как рыба, возвращалась в постель, накрывалась подушкой, чувствуя ее холодную влажность, и расслабляла руки, или бесцельно глядела в окно, ни думая ни о чем, и только редко глубоко втягивала воздух верхней половиной живота. Что бы она ни делала, в комнате устанавливалось бесконечно правильное равновесие. Равновесие, способное усыпить кого угодно своей густой непроницаемостью. И вскоре Алиса, опьяневшая и спокойная, прислонившись к ворсу настенного ковра с оленями, вновь возвращалась в сон, который больше не тревожил - ей ничего не снилось до утра.

.doc

.doc

 

2.1.11

Когда она говорила об этом, все соглашались с ней. Вовсе не из вежливости, и уж тем более Алису не отнесешь к тем убедительным людям, что выступали в городе на ярмарке, и горожане в выходных платьях, слушая их, старики ли, женщины, с детьми на рукам, или зеваки, покупалют зелья и настойки для выращивания у себя на головах густого волоса или излечения или выкидышей, или чахотки. Все дело, наоборот, было в скрытой уверенности самих людей. А говорила Алиса об этом не с каждым, а только с теми, в ком видела ее.   - На каком Дне ты стоишь? - обычно спрашивала она.

.doc

.doc

 

2.1.10

В День, когда люди хоронили своих мертвых, Алиса приходила к реке. Спускаясь по старой лестнице вниз на кухню, она подкидывала дров в плиту, прикрывала поддувал, брала в руки корзину с красным бумажным фонарем и выходила во двор. Ночью Дня, когда люди хоронили своих мертвых, всегда была полная луна, и Алиса, глядя на небо, представляла, как самый Первый мертвец был послан богами на небо в память о смерти. И оттуда он глядит своим жутким белым глазом на землю, требуя новых жизней. Подойдя к реке, Алиса подвязывала край платья у колен, входила в воду, оставляла свой фонарик, наблюдая, как цветки персидского нагрэса, отрываемые течением черных вод, уносятся влево, и зажигала по две доли ладана и мирры и три доли филиппинской элеми. Она знала, что кто-нибудь и для нее зажжет такой же фонарь в один из Дней, когда люди будут хоронить своих мертвых.

.doc

.doc

Sign in to follow this  
×