Jump to content

Заметки.doc

Sign in to follow this  
  • entries
    241
  • comments
    349
  • views
    31,162

About this blog

Дневник поделен на категории, каждой из которых соответствует определенный номер. В категории сообщения имеют так же порядковый номер. Если сообщение имеет одну тему с другими из этой же категории, его порядковый номер состоит из трех цифер (чисел),

Entries in this blog

 

2.1.29.9

- Я, - глаза ее закружилсь куда-то вверх, стреляя отблесками огоньков и обычного человеческого отчаяния, - я не уеду.   - Знаю.   Он направился к ней.   В салоне сделалось шумно, суетились тени за все еще по-прежнему сброшенными жалюзи. Меж домов хлынул ветер, поднимая пыль, песок и бумагу, целующую всякую витрину - все дальше и дальше, куда-то, где дорога обрывалас вниз на горизонте, раскачивая старомодную и нелепую надпись "Аптека".   Одежда заквохтала на них. Как казалось ей, двигался он невероятно живо, в его теле, непохожем (она впервые об этом подумала, как красивы тела женщины и мужчины, когда она на них смотрит) на ее собственное, бесилась молодость: неразумно, щедро, безрассудно и безошибочно обосновано, нужно, правильно и нормально, полностью в подобие ветра, и, сверх того, подобно поцелуям стекла и бумаги. "И тебя описывает великий мастер", - засмеялась она так, как получается у того, кому не показать своей радости, как не пытайся.   Ее свобода, рвущая легкие и сердце, и его - были разными. Рождалось ощущение, как: наверно, их послали друг другу специально. И от столкновения этих свобод зависило теперь все.   "Я не знаю о чем это. Я могу посмотреть на это, ничего, конечно, не зная". - Я остановился, чтобы отдышаться.   На что не посмотри кругом - ей виделось тому подтверждение. Но ей приходилось человечески, приземленно, как пока что все еще умела она находить в опыте противоречия и аргументы, способные разрушать в щепки любое, неопровержимо устойчивое и твердое перед ней.   Шаг за шагом шел он - слово-к-слову в ее голове нарастала опустошенность. Спорить с собой она уже не могла, хотя, по-прежнему, умела и хотела, и все же, как раз сейчас поняла: ее свобода - песок. Непогода и серость. Разноцветные лампочки и ее раздражение, правда, заглушенное порывами в груди, не имеющих себе выхода. Он и "я не знаю, кто это", - более того, пахнет, как ни один мужчина в ее жизни. И герберы - простые, похожие на астры, и разные с ними. Она подняла одну ногу и шагнула навстречу. Сползая неустойчиво, надевая туфли, она уже смотрела в будущее, как на плен.   - Что же это?   - Твоя годовщина. Перед тобой - память, чему ты служишь.   Никогда никого так сильно неожиданно как жертва не желала она до него.   В машине ей стало спокойнее. Выпить решала сразу. И вновь уснуть.   Она выехала на трассу на закате, повстречавшись с двумя велосипедистами в оранжевом. Затем по пустоши и аэродрому - в поля.   Выйдя из машины, не ощущая сил без завтрака и другой еды, Алиса, оставив позади всякое вещественное, что не могла унести с собой, направилась в поля. Долгими шагами пробиралась она строго к солнцу, вскоре поняв, что и плащ вот теперь ей не унести более туда, где ей придется остановиться. И бурьяны, и заросли дикой сливы и ежевики, и даже ласточки, и остистая рожь – касались ее, касались рук, трогали душу, радовали и прибавляли к грусти что-то собенное. И шла она дальше скорее от сил спадающего зноя, нежели черпая их в себе.

.doc

.doc

 

1.3.4

Есть 0 и 1. Код божественный. Неважно, если 0 сломан. Это вечность в Быть.

.doc

.doc

 

2.1.29.8

На детской площадке, под тусклыми фонарями и темной непогодой, кому как нравилось, он и она держали большую дистанцию, находясь совсем близко. Ее чувством раздражения была гирлянда на домике. А он - качался на цепях кочелей. Долго, долго искались слова. Но только ею. Он, в коричневой куртке, пропахшей кориандром и пажитником, щурясь в ветер, говорить был не расположен. От этой его нерасположенности и неговорливости, усиливающей удивление - как долго ароматы трав может хранить чье-то тело, - мигающие огоньки вокруг сводили ее с ума, но непогода все исправляла до колышашегося равенства сил двух сторон. И девушка стала ревновать его к непогоде. В голове ее звучал джаз, неуловимые руками запахи сжали ее кулаки, но безрезультатно - ни клочка куртки, ни знакомого чувства прикосновения, ни даже надежды заплакать - ничего не нашлось в них. "Элисенда", - прошипела она, - "о тебе напишет великий мастер".   Сняв туфли, она зарылась в пласты песка ногами, как и не снилось головам страусов.   - Мне скоро тридцать семь. - Движением убрала сухие волосы с губ она.   - Только не начинай об этом. Не начинай беседу скучно.   - Не начинать? - Заулыбавшись, куда-то провалились она, и этим куда-то оказалось ее вчерашнее утро. - Спасибо за герберы.   Улица все подавно серела. Девушка то и дело озиралась, шевевила пальцами в песке, хрумтя его ломтями, но никаких улучшений от ее старания не виделось. Дома меркли во мгле, солнца, существующего, как обычно где-нибудь рядом, не было и в намеке на солнце: свет шел непонятно от каких источников (и вроде бы, не фонари то были; и земля, точнее места, где не было асфальта, выдавала какое-то глубинное излучение, толи панели домов, толи эти гирлянды - но с них-то света столько как взять? - кругом каким-то скрытым, резервным, чудесным способом раскалилось само Бытие) и настроение делалось все более напряженно-неопределенным, и внимание рассеивалось сразу на эти мелочи. Каменеюще, точно Медуза смотрела в ее глаза, она улыбнулась ему.   Он кивнул.   - Тебе... тебе шестнадцать? может, девят..., - не успела договорить она.   - Мне столько, сколько тебе хотелось бы, чтобы было тебе.   - Понятно, - протянула она. Хотя вовсе не желала обижаться.   - Ты неправильно поступила. Ты рано приехала сюда. Нам нужно вернуть тебя обратно.   Сердцу в ее теле стало так некомфортно, что, открыв рот, она лишь глотала воздух, краснея от его избытка в организме и нарастающей свободы. Впрочем, несмотря на нее, слова так и не породило ее горящее нутро, воздух, гогоча, летал вверх и вниз по ее трахее, легкие раздувались и готовы были взорваться оранжево-розовым пламенем, в котором, наконец, уж определенно, нашлось бы пропавшее здешнее солнце.   - Они ищут таких. Тех, кто пришел раньше. - Он встал, и, выпрямившись, ощущался ею еще роднее и ближе.

.doc

.doc

 

2.1.31

Время, пока новая кожа срасталась с ним, Он никак не мог поверить в происходящее. Соединение вызывало в нем различные перемены, а Он оставался практически отстранен от этой метаморфозы. Впервые Он осознавал, как существует вне окружающего мира, внутри комнаты, но отдельно от нее. Ждущие - так представляют ожидаемое, когда впереди - скорбь. Его тело, неспособное выжить, кожа и мир - вот троица, одновременно однородность, но различное. Обгоревшая плоть гноилась и болела, кожа постоянно вспухала от волн каких-то волдырей и прыщей, которые тут же очищались и вскрывались, увлажняя ее поверхность, внутри клейкую от врастания в плоть. Он смотрел на свои руки и грудь, рождавшие ощущение силы из-за жгутообразных жил и тонких блестящих мышц, и тут же голова его начинала кружиться от тошноты и звуков. Его мучала жажда и изжога. Он потер грудь в области желудка. На его ладони появился запах кислоты, и от нее прыщи сползли, а рука очистилась - через кожу прошла желчь и желудочный сок. Измазавшись ими до пят, родилось облегчение.   Он подошел к свисающей туше на канатах, безвозвратно поглощеный запахом свежего утра и меланхолии. Печень освежеванного, огромная, вываливающаяся как ей захотелось, нарушая анатомию, темнота и растущая мощь нового организма, Ему пришлись по вкусу.   В холоде пола ноги все еще соскальзывали в разные стороны на прогоравшем масле или - черт его знал - крови.   Он сел и попытался понять, куда теперь ему идти. Ведь случилось нечто важное. Его слова уже не были его мыслями. Слова принадлежали Ему, кому-то большему, что завладело человеческим телом. Внутри догарали остатки переживаний, боли, страха, беспамятсва и потерянного времени - неизвестность на всем проятжении,- закалялись кости - каркасу предстояло еще множество смелых превращений, ничто, уже случившееся, не будет даже тусклым, если сравнят его с предстоящим, оно, как пепел от сигареты - отход, обращающий на себя внимание в пепельнице, куда плюнули смачно слюной, но не будучи отброшенным куда-то вниз, - сердце прекратило душить Его, Он брал жизнь под контроль, Он обрезал ненужное и выкидывал из нее большее. И это было прекраснее всего, чем довольствовалось тело постояльца отеля, пока тот не попал в подвал и не встретил Его.   Кожа создавала Его. Его ощущения, желания, меняло Его прошлое и определяло настоящее, сколько бы Он не глядел на нее, глаза лишь производили самолюбование Кожи. Чем дольше, тем плотнее, пока кожа не стала Им. И эти узорчатые шрамы, эти плотности и эта отоностость - желанное, прилегающее, уже неснимаемое.

.doc

.doc

 

2.1.29.7

На пороге свежо дышалось. Постепенно сходила сонливость. Девушка осмотрела улицу: невысокие красивые дома, хотя и ветхо выглядящие, с большими высокими окнами и дверьми, что всретишь только в пригороде, некоторые с вывесками, какие-то - заколочены досками, площадка для игр, небольшие газоны, деревья, наподалеку лес - казалось, она в двух шагах от собственного дома.   - Неужели, я так и не смогла уехать? - испугалась она.   Закурив, не застегиваясь, девушка направилась к дому через дорогу от салона. Машина остыла под чернотой снега; время рассвета, но рассвета серого и холодного. Падал снег, он уже напрочь стер улыбчивость по опавшим листьям.   Когда она отошла от салона, изнутри за ней следил молодой человек, отогревшийся, раскрасневший и щеками, и носом - лет ему было не больше пятнадцати, - сев на диван у входа, смотрел он за ее быстрыми шагами, руками потирая джинсы на своих коленях. Дверью периодически хлопали подходившие все новые и новые служащие. На кухне стали готовить еду, туда же удалилась и полная девица, зализывая волосы и собирая их на макушке гребнем. Со столиков снимали стулья, несколько людей, кто в фартуках, кто еще в своей обычной одежде, протирали столики, мели и вычищали, носили каробки, подносы, стопки пепельниц и пачки салфеток, расставляли цветы и всякие прочие украшения. Из кухни донеслись первые ароматы - включили вытяжки - принесли ароматные свечи и благовонья. Тут уж зажгли и фонари на стене у входной двери и освещение на деревьях. На улице появился первый искусственный свет, погрузив остальные предметы и дома в серость - они сливались в груды забытого мусора, разделенные прохладой воздуха.   Девушка вошла в дом.   - Элисенда? - мужской голос из темноты позвал, очевидно, ожидая когото-то.   - Нет.   После недолгой паузы мужчина позвал вновь, только тише и с грустью:   - Все-равно, проходи. Я на кухне.   Она, вначе ступившая было на лестницу, вернулась обратно и прошла направо. В темноте кухни за ноутбуком сидел, подпирая голову обеими руками, сонный мужчина.   - Кто' эта Элисенда? - присев рядом на стул, спросила она.   - Женщина, о которой я сейчас пишу. Мать.   - И что с ней?   - У нее в курятнике - ангел. Старый такой, умирающий. И это чудо. Но, потом нам станет ясно, что чуда нет.   - Глупо как-то: ангел в курятнике.   - А о чем неглупо писать? Ты бы о чем писала, буть ты господином Габриэлем Маркесом? О войне? о людях? о снах? о жизни? может, об одиночестве? О чем?   - Обо всем этом. Я написала бы обо всем этом, господин Маркес. Ведь мне не известно, станет ли кто делать это вместо меня, захочется ли им?   - А что же дальше? о чем будут писать после того, как я напишу обо всем сразу, ты подумай. Ведь я напишу об этом так, чтобы ничего нового нельзя было бы сказать про них.   - Если бы я была Вами, я была бы счастлива, если бы после меня писали уже обо мне.

.doc

.doc

 

2.1.29.6

После того как дверь затворилась на ключ, женщина, в огромной клеенчатой куртке и неприкрытой грудью, в ночной рубахе подошла к стойке и стала готовить кофе в кофезаварочной машине: засыпала из банки зерна, хорошенько отмяла их, смолола, после аккуратно ссыпала в сито и кипятком залила полученную коричневую мякину. Эта женщина, явно разбуженная и разлученная с приятным миром грез, волновалась после встречи с дамой – директриссой, а еще оттого, что теперь будет бодрствовать до следующей ночи, и забудится сном в своей постели, откуда оказалась вызванной так неожиданно. Конечно, ей посочувствовал бы каждый честный человек, побывавший заложником подобных обстоятельств. Но вот она добавила сахара и сливок из малюсенького пакетика и скрипуче взгромоздилась на стул. - Ты чего-то рано…. – прохрипела она, кушая от чашки. – Ты чего? - Да так. Я, - сказать нужно было что-нибудь, похожее на правду, и потому она соврала, - я еду в больницу. - Что?.. Надеюсь, ничего серьезного? – В сопереживании она, все та же прежняя заложница обстоятельств, устало уничтожила вопрос, говоря, скорее, на манер человека, рассуждающего о том, что ему сообщили. - О, нет-нет. Это так. Осмотр. Доктор, - фамилия была незнакома никому в этом городе, она ее вспомнила из записной книжки, соврав еще раз, - он ждет меня на банальный осмотр. Хозяйка кафе закрыла глаза и покружила головой на шее, точно проверяя, мягок ли ворот куртки. - Хочешь кофе? А может, еще что заказать желаешь? Есть, вот, пирог, с орехами и патакой. - Нет. Кофе. - Кофе хорош… - потянулась она к ней, угощая. - Да кофе. Простой. - Без сахара? - Если можно… - Ну, безо всего, так безо всего. Женщина встала все так же скрипуче со стула и поднесла ей чашку вместе с кофейником. Она суетлитво оставила все на столике и вернулась обратно. Допив свой, она продолжала: - Пойду я. Ключи оставлю – отопри, пожалуйста, официанткам, они с минуты на минуту будут здесь. Скажи, я велела им открыть, а то, чего доброго, подумают на тебя плохое. Можешь и ключи им показать, если попросят. Я буду наверху, пусть поднимется кто-нибудь за всем, что им надо, или если непонятно что будет. А ты можешь оставаться, пока хочешь. – Она завернулась в вворот. – Холодно-то как там, вроде бы не потеплеет и к субботе. По телевизору так говорили. Ты смотришь новости-то? - О, нет. Не смотрю. - А… ну и правда твоя. Чего там. Но вот погоду, разве, - а так… Все, пойду я уже. Пойду. Женщина исчезла в лентах проема и смешалась с темнотой кухни. Улицу с трудом можно было рассмотреть в окна. Ветра не было – снежинки ссыпались вниз по вертикалям и покрывали сугробы очередными слоями белого. Играл радиоприемник – летали звуки джаза. Они сделались заметными как-то очень естественно, и девушка, одинокая после ухода всех, наслаждалась музыкой, которую никогда прежде нигде не слышала, и не могла узнать, кто играл . На этой волне можно , видимо, слушать исключительно джаз, и, казалось, еще никому не приходило в голову что-либо возразить против его медленных тактов, сопровождающих собой отдых и обед. Она пила по глотку кофе и с усталостью на веках следила за изменениями во дворе. На кухне кто-то тихо чихнул. Подумав, что так к ней может быть привлечено излишнее внимание, - ведь вот уже некоторое время она ничем себя не занимала, - ей ничего лучшего не пришло на ум, как раскрыть сумочку и покопаться в ней, стараясь изобразить поиски некоего, так неожиданно занявшего ее мысли, предмета. Первым попалось зеркало, – «не вариант, слишком уж тут мало света, и ничего, следовательно, в нем рассмотреть не удастся», – хотя столь логичные доводы могли прийти в голову ни каждому, но об отговорках думать следует в самом крайнем случае; так как внутри оставались лишь только фантики от конфет и бумажник, ее вниманием завладел он; вот и отсчитывают пальцы купюры, переворачивая их с изнанки на лицо. На весь процесс ушло, как ни странно, почти десять минут. Здесь были две, отделенные сложенным фантиком, значительные части всей суммы, приготовленные для покупки бензина, немного меньше, приблизительно, четверть остатка – на еду, еще часть – на непредвиденые расходы, остальное – кредитки, никак не способные выручить ее в городе. Она, обратив внимание на очередное быстрое движение за темным кухонным проемом, наспех закинула выложенное на стол, в сумочку и, напрягая губы, уткнулась в чашку. Когда к двери подошли, джаз по-прежнему летал в стенах кафе. Она отперла входную дверь, впуская первых служащих. - Снег? - Ого-го-го! Да еще какой! – полная девушка вошла первой, на ней была вязанная узорчатая шапочка и такие же, только монотонно-красные рукавицы. За ней вошел молодой человек без головного убора. Цвет его волос невольно привлекал внимание. Ведь существуют знаки, как следы в лесу, по которым охотник всегда определит, где может быть его зверь. - Снег у вас еще как-то терпится, а у нас – там почти ничего не удается разглядеть далее пяти метров: все бело. А этот, – она взяла у спутника пальто, – совсем, наверное, чокнулся: и без шапки, и без ничего. Оба пришедших стали поспешно угощаться кофе. - Тебя оставили нас встретить? – обернулась полная девушка, держа в однйо руке чашку, а другою подкручивая жалюзи. - Нет-нет, просто так случайно вышло, – честно призналась посетительница. – Я совершенно никого здесь не знаю, но хозяйка меня просила открыть, когда вы подойдете. Она наверху – если чего от нее понадобится, велела послать к ней. - Я бы никому чужому ключи не оставила, - с этими последними словами полная девушка отломила кусок пирога. Прожевав, она спросила, сдвигая крошки на край стола: - Ну, а ты как думаешь, можно ли доверить дом постороннему и совершенно незнакомому человеку? А если он не заслуживает такого расположения к себе? - Наверное, вы думаете, я здесь что-нибудь разнюхивала в отсутствие хозяев, так вот, уверяю вас, ничего подобного я себе не позволила. Да и вообще, почти все это время я дремала у себя за столиком, где и была, когда вы постучали. Мне и разговаривать-то неохото – устала. Она сидела против этих двоих, похожая на испытуемого при допросе, попеременно проверяя наличие в руках сумки и медлительности падающего снега во дворе. Замечания в ненадежности и возможных скрытых умыслах сильно тронуло ее эмоции, однако проявить их ей сил не доставало – она зло зевнула, на чем и кончила. Напротив, ее новая знакомая, пившая кофе крупными глотками, не прекращала своих вопросов, не обращая внимания на усталость, о которой говорила собеседница, верно увидев в этом одну одну лишь игру и исключительно высокомерное нежелание ясно показать истинное отношение и к ней, и к ее спутнику. Голос ее стал однотонным, смягчив давешнюю осиплость, и с этим же вместе трубным: - Может быть, нам еще что-то было передано? Или же прямо так просто: подняться, если что нужно? Хозяка же не могла не попросить сделать каких-нибудь приготовлений? - Послушайте, все, ею сказанное мне, я только что вам с точностью пересказала, но я ничего не помню ни о делах, ни о каких-либо других подобных ее словах. - Вот, значит, ты все же не помнишь? - Ну почему бы вам не спросить обо всем, интересующем вас , у нее самолично? Она едва держалась, чтобы в очередной раз не впасть в дремоту, отчего слова произносила нараспев.

.doc

.doc

 

2.1.29.5

Выходить из машины ей не хотелось. Вечер завершался, и она с удовольствием поспала бы. И все же то, что она совершила уже, не давало ей остановиться здесь, но и куда идет - она не догадывалась.   На улице сильно похолодало, трава была сплошь покрыта инеем.   - Удивительно, - она помяла ее, - как близко зима.   Над озером с недавних пор возник туман. Фонари очаровывали пустоту причала и воздух. Ей вспомнилась одна из встреч с Д. Тогда она курила на балконе в квартире их общих знакомых, долго думала, разглядывая свои ногти, и только в конце, убив вечер зря, они встретились, впрочем, оставшись до конца неразговорчивыми, хотя и много пили, больше - она, он же касался губ и морщился чудесно.   Закрывшись в пальто, девушка двинулась прямиком. На пути она рассматривала витрину закусочной, а вдали - узорчатые балдахины цирка-шапито, башню со шпилями с проблесковыми огнями и недолетевшие пока что так близко, чтобы столкнуться с нею, самолеты, а возможно, дирижабли или планеры с единственным пилотом, - в ее воображение они все разбились, крайне трагично: обыденно ужачно, траурно-дневно, новостейно и незаметно назавтра; пусть реальность и говорила об обратном, ее снова терзала тяжесть и захотелось плакать (и она не сдержалась) - и дома: красивые, высокие, с открытым видом на озеро - "как же красиво!" - думалось ей (она плакала и восхищалась красотой). И было поздно. Но, несмотря ни на что, девушка, в красивых туфлях, плакала, восхищаясь двойственностью вероятности быть живым для планериста и быть мертвым.   Войдя вовнутрь, она стряхнула несколько снежинок, сняла перчатки и села у барной стойки. В этот момент с проеме, завешенном тонкими полосками бусин, вырисовывается человеческий силуэт. Из помещения за ним выходит престарелая дама. Судя по всему, это руководитель салона. Она, вся в голубом, обращается к сидящей.   - Дитя, - как владеть этим салоном, момент назвать любого таким образом ей приносил неописуемое удовольствие. - Ты так рано.   Последние слова были произнесены необычайно утренне.   За дамой в зал выскочила еще одна фигура - держательница заведения, в котором все трое теперь встретились со все той же утренней душевностью, хотя открываться предстояло еще только аж через три часа. Так что обе женщины улыбнулись щекам подруг и распрощались, условно договорившись о чем-то простыми жестами.

.doc

.doc

 

2.1.29.4

Чем сильнее реальность выталкивала ее, крепчала в ней всеобъемлющая радость жизни. Ей действительно хотелось чувствовать себя живой. В эти минуты не было ничего, что могло бы заменить ей собственного существования. Воздух, вечер, вода, - они говорили с ней, и говорили о чуждости. Не их - боялась и отвергала она, наоборот: принимала с покорностью мула, которого бьет хозяин, но его суть такова, чтобы вести тюки, - совсем противоположное: ее - боялись и отвергали, казалось, звезды. Она шагнула, хватая воздух, а поймала неизмеримую сущность своего бытия. Нет, отвергать звезды не получится, не пытаться более ей принять отчуждение, можно только существовать, оказавшись ветром, который ловит эта незнакомка в своих дорогих красивых туфлях - о, как она очаровательна, какой зародыш жизни, какое молочное дитя! - и тогда ты увидишь, что звезды отвергают тебя как равную, гонят гравитациями, полями, супермассами, сжимают и выбрасывают, испаряя на границах, взрываясь от одно лишь вероятности твоего существования.   Она была жива и мертва. Отторжение окружающего мира, каждой вещи и животного делали ее живой. Захотелось, и превернулось - ничто не может быть отчужденным. Мир, ведь, она сама. Что угодно: бывшее или неизведанное - в любом ее вздохе. Она была и жива и мертва, и телом и трупом, и тем, что было, и тем, чего не было.   Споткнувшейся она помогла приподняться, погладила ее длинные волосы, поиграла с ними материнскими пальцами, уже не своими, а теперь - ее, прикоснулась к ее горячим грудям под плащем и забрала серость, сдавливающую сердце.   - Теперь!   Девушка вернулась в машину и издала истошный пригробовой вопль. Задыхаясь, стирая обеими ладонями слюну с подбородка, кулаками разбивая руль, крича имена и собирая волосы у своих красивых ушей, билась она над своим легким сердцем.

.doc

.doc

 

2.1.29.3

Глазами полными прошлых бесед смотрела она на воду, пытаясь пригладить волосы к красивым своим ушам. Озеро чернело за парапетом и тихие всплески слышались снизу, под причалом. На пароме собирались последние авто, разгулялся ветер, и все спешили, бегая как болезненные крючочки на фоне фонарей. Она помахала кому-то, но ее не увидели - ну и пусть, и не кому было махать же.   Паром застонал и множество людей и машин, вздохнув, распрощались с берегом.   В ближайшем кафе, пока смотрела телевизор, она съела два бутерброда и выпила пива. За столиком у окна сидела еще одна темная фигура и что-то ела со своей тарелки, врезаясь ножом в это нечто и становясь оттого более темной и угловатой - что есть, ребро шкафа. Все, кто мог молчали, рассматривая пустоты друг меж другом. Ни одной компании, ни одной парочки - только разные люди и окна. Занимая место у входа, теперь она с нетерпением ждала, когда ей заправят бак. Ее тревожили два желания: взять журнал и не брать ничего, а закатить глаза. Расплатившись, она вышла обратно на пристань. Здесь у нее не возникало этих терзаний, и, пошевелив ногою в туфле, она успокоилась. Пасмурно было, не как утром, и за это время ветер успел притащить листья - никак иначе, с ее двора, - красными клубками катившиеся за ней, становясь то на кончики изъеденных гнилью своих боков, то становясь мертвенно-зелеными, то оранжевыми, ловя, и плача на ее туфлях, точно родные малые дети, узнавшие, что остаются одни у чуждых родственников.   Музыку слушать она уже не могла. Вместо музыки хорошо пошел виски, и стало тепло ногам. Глаза растеряли большую часть прежних разговоров, а в ушах так приятно гудел отходящий паром. Она выудила из-за пазухи бумажный сверточек, покрутила его руками, оперевшись на руль, развернула и проглотила две капсулы.   Медленно накалялись фонари за окном. Она вышла и ее встретил ветер, и родные дети-листья накинулись на ее туфли, затеребили пальто, и, споткнувшись, она присела на колено, хватая пустоту руками, чтобы обнять их всех, все свое вечернее приемное семейство.

.doc

.doc

 

2.2.35

Вижу: в ближайшие полгода - нефть по $70, в ближайшие два года - Якубович скончается.

.doc

.doc

 

2.1.30

Прошло некоторое время. Молодой человек привык к темноте и уже не спотыкался о мусор на полу. Он пытался отыскать рядом дверной проем или хотя бы окно. Дрожа, потея и еще сильнее замерзая, хромал он в разных направлениях, пока вновь руки не касались одной и той же бесконечной стены. Он жалел, что не оделся тепло прежде чем вставать и выходить из комнаты. Сквозняк, на который он недавно посетовал, ни шел ни в какое сравнение с ледяным полом и кровоточашей ногой. И пахло тут, к тому же, отвратительно. Через какое-то время стало ясно, что выхода на этом уровне нет. Должно быть, он провалился в подвал.   Время от времени в темноте раздавался звук капающей воды. Он несколько раз уже на автомате впадал в беспамятсво, грезя теплым чаем, поездкой за город на пикник, когда плавно эти грезы превращались в него самого, сидящего на диване, смотрящего в окно на цветущие кусты жасмина, как вдруг он просыпался и начинал двигаться, пытаясь согреться.   Больную ногу он как только мог сильно стянул рукавом пижамы, и если бы сделал это сразу, то сохранил бы много сил. Его тошнило, хотелось пить. Большая кровопотеря, подумал он, засыпая, оперевшись о прежнюю стену.   После очередного пробуждения, кое-как поднявшись, он сдвинулся в сторону, наткнувшись тут же на груду каких-то ящиков, упал в них, поранив лицо и шею, из последних сил растолкал хлам со своего пути и двинулся на звук капель. Под ногами хрустели битые стекла, а невидимые острия железяк резали его пятки и голени. Пару раз наступив на гвозди, он взревел так громко, что чуть не упал в привычный обморок от своего же голоса. Он желал этого отчаянно, но все же часть его, продолжающая бороться, не позволила спастись таким приятным способом, делая боль еще резче, понятнее, ближе, до той степени, что ее невыносимость превращалась в ощущение присутсвия крови в этом мясе, из которого она вытекла. Гвозди он вырывал ногтями, совершенно уже не надеясь на лучший исход.   Он слушал тихую музыку, напеваемую им самим, и шорох падающей воды.   Однажды на лугу он видел, как зверь, упавший в колодец, постепенно захлебнулся, не найдя пути спасения.   Остановившись, где, как ему казалось, источник звука, он вначале почувствовал запах масла и, проведя пальцами по полу, убедился, что это именно оно, а не вода - маслянистое пятно не замерзло.   Но звук, который он принял за несбывшуюся воду не был тем, чем почудился его разбитому сознанию. Сверху к нему, пока он растирал меж пальцев жирное пятно, спускалось нечто, и звук ритмичного движения напоминал ему капание. Сделав пару шагов назад, наступив вновь на стекла, молодой человек замер, лишенный окончательно сообразительности и дезориентированный. Распухшая левая щека, пылающая от ссадин шея, сломанная и промерзшая насквозь нога не давали ему возможности думать и принимать решения. Все, на что хватало сил он сделал. Он стоял и пытался понять, что происходит в темноте перед ним. Ужас стал его основным чувтвом. Не выдержав боли и напряжения, он упал в лужу масла.   - Ты знаешь, почему я появился здесь?   - Нет. - Сказать хотя бы еще одно слово ему не удалось.   - Подними. - К его голове упал коробок. Это были спички. И он быстро понял, зачем ему их кинули.   - Только так можно пройти через это. - В темноте послышался легкий хруст и вздох, тянущий шершавый воздух сквозь ноздри, точно лошадиные. Кто-то там сделал жест, означающий беприкословное следование инструкции. - Зажги спичку и подожги масло.   Молодой человек поджег себя, и пока огня становилось все больше, он смотрел на Того, Кто был перед ним. На красных канатах, сплетенных из веревок, спущенных сверху, из множества проемов (одним из которых был вход и в его комнату высоко-высоко), в метре над ним висел Он, и груз его тела держали трехметровые безобразные серые крылья, перья в которых переплетались с веревками. Его белое жилистое тело, освещаемое огнем снизу, прочерчивало в воздухе гиганскую тень, в торой постепенно исчезали отростки крыльев, мокрые, дышашие, тяжелые, вычурные и не годные ни для чего, а потому, Он и висел на них, чтобы не запутаться и не задохнуться по тяжестью их трубовидных, печально оголенных очинов. И единственно живым и здровым были рваные раны на спине, от которых, еле различимый, поднимался теплый пар. Образ этого существа походил на огромой длины веер с сотнями струн, крепящимися в комнатах наверху и жалким куском плоти, болтающемся над полом.   Постоялец уже не чувствовал прежней живящей тело боли. И не был даже ужасом, узнавшим, как не одиноко его бытие. Огонь казался теперь бурлящими зарослями белого утреннего жасмина, дурманящего и жгуче белого. И когда масло выгорело вместе с его кожей, Тот взял его за плечи, приствил к себе и серыми глазами посмотрел сверху:   - Теперь!   Молодой человек проткнул костями своих обугленных пальцев Его грудь и рванул на себя ухваченный комок Его мышц. Кожа Подвешенного сползла очень мягко, начав надрываться на спине, от теплых ран, и упругие ребра, переходящие в кости крыльев, только помогли этому - слишком тяжелыми они были; канаты буквально вырвали освежеванное тело, как только спереди им помогли силой - под ноги молодому человеку заструилась кровь.   - Кожа примет твои ожоги и срастется с телом. Теперь Она твоя.   Он смотрел на обгорелого человека с завистью и одновременным сочувствием.   Молодой человек медленно втискивался обеими ногами, затем руками и торсом вовнутрь скользкой тонкой ткани, ошущая как его кровь превращается в кровь Подвешенного. Прикасаясь, кожа тут же прилепала и врастала сосулами в обугленное тело. Стали заметными ногти, веки, мышцы на животе и пупок, ягодицы и гениталии. Кровь воссоздавала его тело, а кожа - его сущность. Он растер ее на лице и последними соединил два клока на лопатках.

.doc

.doc

 

2.1.29.2

Видеть женщину на скамейке на пристане - поразительно, и так красиво. Хрупкий свет, оранжевый, ведь утро мы задумали вот только-только. И скрип греющегося металла, усадка высоких железяк, редкие голоса, но с каким эхо - грохочет каждая буква, высреленная за три километра на тот берег.   Одинаково, как красиво видеть крупную ежевику среди паутины с дохлой мошкой, или, запрокинув голову, головокружиться смешанностью дубов, берез и кленов в чаще леса - эти окружающие ее кованые фонари, аэростат, флюгеры, серые мелкие, мокрые, остроперые птицы, эти непонятные вещи и сооружения - вокруг нее, - всегда имеющиеся где бы ты ни был, но создающие специфический пейзаж, ее волосы - толи ухоженные и покрашенные, в аромате духов, толи неаккуратно спрятанные от солца.   Время пристани - подумалось вот - пристало к ней, владеет ею. Оно хочет запомнить себя и ее, сделать снимок на память, быстрые фотографии - bistro! bistro! - и вспышки сквозь тучи освещают фигуру на лавке то справа, пробившись косо, то в анфас, или трубя столбом света прицельно.   Воздух - он как парной, заоконный, мощный. Ни один штангист в истории не осилил бы своими крепкими легкими этой мощи. И вот как уж тут взяться за его? поднять такую тему.   А кругом - горы, промерзлые, ведь это лишь кажется, что тут тепло - то вина сосен и зимних трав, но сверху стекают к озеру тучами холодные приливы.   Небольшой городок, где даже не все еще вышли из домов, ловко накрутив шарфы.

.doc

.doc

 

2.1.29.1

Прохладным утром она выглянула на балкон и осмотрела улицу. В пепельнице еще дымилась сигарета. Сон не отступал, но спать она не могла. Со второго этажа, ее спальни, лужайки перед домом почти не было видно из-за предрассветного тумана. Перила баллюстрад испещрило каплями росы, светлыми как призрачные солнца, отчего хотелось как можно скорее вернуться в комнату и выпить.   После полбутылки виски и приведенных в порядок - в процессе - ногтей, она накинула плащ, и оказалась во дворе. Конежно же, ключи падали, она поднимала их и разбиралась, что да как, но потом на качелях думала, как глупо себя повела, и надо было попросить Д. отвезти ее на пристань.   Конечно же, она не вернулась обратно в их чудный дом, а затем и вспомнила, как слышала его машину раньше утром. Тогда еще накрапывал дождь, и пахло соснами, и на столике у окна тянулись из вазы на улицу пунцовые герберы. И она встала и вышла на балкон.   Листва недавно опала: быстро, как-то странно, даже не все птицы улетели, не все люди - повыходили из домов. Листья позастрявали в кирпичах, в шланге, брошенным вечером, в оконных рамах и под дверью гаража. Точно со всех соседних дворов - у них на лужайке.   - Какая же ты, листень, красивая. - Протянула она вслух.   В дороге начался дождь. Она слушала старый джаз и пару раз останавливалась, чтобы пописать на заправке.   - Чудные духи.   - Это натуральная мирра и немного женственности, - закрывала она окно.   Возле пристани она по-особенному, как умеют те, у кого есть свои секреты и которые никогда не узнают чужих, зашла в цветочный. Там женщина в свитере и с цепочкоочковыми глазами улыбалась ей, сама где-то в зарослях декоративных пальм, монстер, драцен и огромных белых цветов, подрезая и заворачивая букетик. Впрочем, она отказалась от обертки. Он уехал - их связывали красные герберы, которые были ей безразличны. И только из-за своего безразличия она купила их еще больше.   Конечно, герберы.   Она сидела на скамейке и клевала носом, неуклеже, в наспех накинутом плаще, видимо, согреваясь в нежных и таких длинных красных лепестках. Нет, ей не хотелось спать и она была пьяна. И не замечала, как рассеивается туман, и огромное озеро глядит на нее издалека каждой сосной, елью, птицей и тиной со дна, такое большое и замечательное, потому что по нему ходит два раза в неделю паром.

.doc

.doc

 

2.1.28

Под его ногами рассыпалась лестница. Он провалилися, да так сильно ударился о холодный неровный пол, что откуда-то потекла кровь, а дышать получалось через раз.   Его комната оказалась этажами шестью выше, и только по слабому красному свечению вверху, он понял, что находится все еще в прежнем доме. Однако, внизу - куда он рухнул, словно мусор, сметаемый огромной метлой, сломав, по всей видимости, ногу - все напоминало ему заброшенный ангар или недостроенное многоэтажное здание. Он оказался в абсолютной темноте и холоде. Ногами, держаться на которых у него едва получалось от боли, он скользил по гололеду, и кровь, не переставая, продолжала стекать по его пятке, вмерзая в пол.   Он понял, что ужас отнюдь не рождается из одиночества и темноты, не скрывается в холоде и не приносится болью. Это лишь чувства. Ужас же есть неожиданность чужого бытия. Появление еще одного. Чего-то, что не ты сам. Ожидание, что оно все же реально, и появится, что у него есть, как и у тебя, способность проявить волю - вот он, ужас.

.doc

.doc

 

2.1.27

Ей нравилось, что между ними ничего не происходило. Неподвижность вещей, неподвижность огромного лунного света, запах, идущий снизу от чабреца и зверобоя, в пучках развешенных под потолком кухни, и другие запахи чердака - все это наполнило Алису и мешало ей двигаться. Да она и нехотела своих движений. Так бывает с любым страдающим лихорадкой. Будь она камнем, она ни за что не рискнула бы сделать выбор и стать человеком. Ей нравилось все. Ей нравилась пассивность, охватившая ее мир.   Она ощущала запах гари, исходящий от его потемневшей кожи, крови на спине, мускуса и жестокости, запах досок под ногами и запах арбузного свежего ночного воздуха, запах муската, поднимающийся от ее грудей и аромат ирги, которую она недавно ела. Ей было так хорошо, что она улыбалась себе и Ему. И ей нравилось, как эта ее улыбка ничего не меняла ни в Нем, ни в комнате. Она была счастлива. От нее не зависило ничего. Она была свободна. Теперь она легко могла подобрать слова и сказать, как чувствует себя в этой неподвижности. Как никогда прежде. Но ее свобода заключалась и в том, что ее слова не изменили бы ничего. Она, Он, дом, болота и все, что там, дальше за ними, не имели никакого значения. Этот мир был окончательно лишним, а она - чуждой ему. "Счастье - наконец-то, счастье," - думала она. "Молчать от счастья - самые прекрасные слова".   И когда я понял это, я спрыгнул с подоконника и побежал к ней.   Алиса купалась в свободе, на самом деле. Она стала формой, которой могла обличить себя Свобода. Как вода обретает идеальную форму в капле, так Свобода - в Алисе.   - Понимаешь, - улыбалась она, - никто из нас ведь и не знает, кто такие лисы. Только Проповедник ведет охоту на них, а потом вечерами рассказывает мне, как бродил по болоту и искал места, где огни Давида падали в грязь. - Она еще раз с жадностью втянула ароматы воздуха носом.   Он обнял ее за шею и от его ладони на ее коже остался ожог. Впервые его щека соприкоснулась с ее. И опять - кровь, горячим ароматом ржавыого металла ударила ей в голову.   - Теперь тебя назовут ведьмой.   К удивлению Алисы, ожог тут же сделался твердым, кожа под ним стала стягиваться, пока не лопнула и по ее спине пробежал холодок. Она удивилась, как в неподвижности ее мира вдруг рождается холодок. Ведь его обычно ощущают люди, испытывая чувства. Алиса же стала Свободой.   Когда она вновь встретила Его глаза напротив своего лица, то уже не могла пошевелить руками.   - Это Зима твоего сердца. Свобода и есть Зима.   Лед посыпался с ее плеч, ее голова склонилась и упала на пол, а тело так и продолжило стоять, сбросив теплую кожу и одежду, сверкая рыже-оранжевым светом огромной луны.

.doc

.doc

 

2.1.26

- Ты знаешь, почему я появился тут?   Алиса догадывалась, но ответа не последовало. Вместо своих домыслов она спросила:   - А растут они долго?   - Как видишь, нет. Быстрее, чем твои волосы, но волос ты не ощущаещь, а когда в кожу изнутри врезаются медленно кости, а затем выбираются целые крылья, приходится терпеть. - Он расставил руки. И впервые она смогла увидеть его лицо.   Сверху над ее головой из темноты свесились два окровавленных куска плоти, в которых - расправив их - она смогла различить отдельные перья и опушенные остья.   - Пара дней, и вновь будут длинными. - Он спрыгнул вниз, и теперь стоял лицом к лицу с ней. В Его облике почти все напоминало обычного человека: серые глаза, рыжие свалявшиеся волосы, нос, губы и только на теле был заметен пух там, где мужчинам пристало иметь волос, да по всей длине левой руки тянулись спиралью черные татуировки. Руками, измазанными кровью, он собрал в кучу ее ладони, держащие крест.   - Я знаю, что Проповедник хотел защитить тебя. Я его понимаю. Но он ответит за то, что сделал. Чуть позже.   Алисе захотелось достать из своей памяти карандаши, подаренные ей знакомыми, и нарисовать Его и этот запах крови и похоти, пока они так близко стоят друг против друга. Она хватала красные - делала наброски, потом затирала пальцем, брала то белую, то оранжевую пастель, смешивала их цвета с воздухом комнаты, и рисовала, рисовала, не отрывая взгляда от оригинала, чтобы запомнить как только можно больше деталей и всяческих его складок. Но дыхание ее, как и в детстве, было спокойным и ровным - так же она дышала, когда готовила недавно рыбу, принесенную Проповедником.   - Лис скоро придет за тобой, и теперь у тебя лишь два пути, выбирай: либо Он, либо Я. Хотя, и его, а затем и тебя вместе с Проповедником, я все равно убью. Но ты можешь не увидеть того, что я сделаю с остальными.

.doc

.doc

 

2.6.14

определенном возрасте - сейчас он не знал, каком именно, но знал, что он работал тогда на скорой помощи, - Д. осознал, и слишком поздно, и слишком мягко, что его жизнь никогда не сможет быть переливно-пузырной жизнью мыльных шаров и одуванчиковых шапок - сдуваемых алыми губами белокурой, катящейся на велосипеде с бубылкой пивасика, пока готовится обед, - которой от него ожидали родители и самые что ни на есть близкие ему люди, ибо он не мог ожидать такой жизни и сам, понимая, что живет он все дальше и дальше от тех дорог, по ктором ходят все эти замечательные, любимые им люди.   Д. несколько лет терял одного за другим друзей. Одних убивали, других - он сам забывал, убивая, и стыдясь, краснея, чтобы позвонить, терял одну за другою любовь - дальние и близкие, в других странах - потому что боялся опять-таки быть здешним, не таким, а близких - потому как желал быть далеким и недоступным, пиратом, человеком-пауком, супергероем, но не тем, кто в тапках вынесет мусор вечером, - терял себя, свои чувтва и желания. И это, действительно, были потери. Не расставания, не случайные перерывы и встречи вновь. Потеря для Д. означала, что он виновен в ней, он, соглашаясь жить, отдавал другим очень важное. И как пела певица Земфира, но он не мог в сердце поглубже вклеить портреты. Он, напротив, с каждым днем тогда понимал невозможность этого в его случае: он не видел портретов, он не понимал этого особого сердечного клея, он даже не курил сигареты, чтобы нервно обо все этом думать, или думать совершенно расслабленно, ища новые слова и смыслы, которых нет ни у кого. Самое важное в его жизни. И жалел об этом. А еще сильнее, до крови на руках, он жалел об этом позже, как только приходил в себя. И видел, что кто-то его еще любит, но общается уже с другим, уезжает от Д., чтобы быть несерьезной, шепчет в его присутствии что-то в телефон тем, другим, другие темы. Очередная потеря. И он опять виноват. Вина его в слабости. В Том, что боится или не умеет показать важного в себе. Того, в чем и есть его суть, а показываеть опять оболочку. Но это же ради любви. Не конкретной. А вот так: всеми.   Ведь время - лечит. И оно лечило его так интенсивно, что все бинты, солнечные ванны, соли, ингаляции и прочие прививки и микроклизмочки доводили его до состояния почти здорового человека. Нормального соседа - как же это важно! Спроси тебя: есть ли у тебя нормальный сосед, и в тебе горит прометеев огонь, пуще любых стоваттоярко освещающих лестницу, если такой окажется рядом.   Он выбегал на улицу, под марши радио, с белыми флагами, пускал змеи в небо, покупал мороженное, говорил с очаровательными девушками в платьях в средний цветочек - иногда и девицами, но, опустим эти моменты слабости, - ходил по паркам с неразлучными лебедями и булками, заводил знакомства, смотрел телевизор и радовался своей обычности, как радуются костяшки клавиатуре, что их место точно определено кем-то, и буква "У" не спутается никогда с буквой "Ъ", хотя и могла иметь случайные связи с "К".   И вот осталось ему убрать эти случайности, научиться еще более быстрому скоропечатанию без ошибок, и тогда, Д., с ногоми и руками своими киборгскими, окончательно трансформируется в человека. В нем не останется ничего ошибочного. И чтобы поговорить, нужно будет лишь правильно нажать на нужные клавиши. И кровь - мерзкую, протухающую, болезненосную, заменит в его теле новая субстанция - чернилы, а потом, в сети - импульсы.

.doc

.doc

 

2.1.25

Выходя из кухни, Алиса надела свитер и сверху него теплую дубленку. Во всем доме ночью не топилось. Пока поднималась по лестнице, она думала о детстве и карандашах, хранившихся в коробке из-под печенья, но при том - впрочем, не отвлекаясь от своей погруженности в картинки из прошлого - каждый раз почтительно кланялась, встречая спускавшихся вниз, с верхних этажей, постояльцев.   Луна третий день оставалась полной, близкой и оранжевой.   На последнем этаже располагалось лишь одно помещение. Его комната. И прежде чем войти, она долго смотрела на в окно, на фонарь в далеке. Там у низины, окруженный оврагами с юга и болотом с севера, находился скотомогильник. Часто Лиса видели в тех окресностях, и Проповедник начинал свои обходы, проводя большую часть времени в ожидании, сидя у бывшего причала, заросшего теперь осокой и аиром. И туда, к оврагам, тянулись сейчас гирлянды давидовых огней. Некоторые из них горели ярко-голубым, другие еле мерцали так же оранжево, как и свет луны. В такие ночи Лис появлялся здесь с особой настойчивостью, и пока последние из огней не гасли на болотах, с ним можно было столкнуться где-нибудь среди бесчисленных островов топи, в поле или среди оврагов.   В комнате оказалось темно. Все свечи догорели. На соломе Его не было. Алиса положила на комод джинсы и майку, чтобы Он мог одеться. Она чувствовала Его где-то в комнате, хотя и не видела. Запах талька, секса и крови выдавал его присутствие. Судя по всему, раны на спине не заживали, несмотря на все ее усилия.   Она достала свечу и зажгла ее. Дальние углы большого чердака увидеть не удавалось. Алиса осмотрелась, потрогала балки, двумя рядами подпирающие крышу, и выдернула наружу из-под свитера петров крест, зажимая его в кулак. Так и есть, на полу кругом виднелись следы черной, замерзшей крови, доски там и тут были исцарапаны, а сверху, из темноты высокой крыши, ее осматривали пристальным взглядом.

.doc

.doc

 

2.1.24

В последнее время за окном слышались одинокие посвисты ветра. Гром стих, шел сильный дождь и было по-настоящему холодно. Этого сразу не заметишь, входя разгоряченным из-за подъема по лестнице, но больной, как известно,ощущает всякое неудобство четче и живее здорового организма, способного к поискам комфорта, - он будет терпеть что угодно в муках, не желая двигаться, боясь любого изменения собственного положения.   Молодой человек, присматриваясь к зазвеневшей, как ему показалось, двери, поднялся. Он протянул руку к тумбе, потормошил сложенные в чемодане вещи, нашел в них платок и положил его на лоб, после чего вернулся под одеяло. В дверь постучали. Значит, ему не показалось, и действительно, кто-то стоял за нею.   - Дверь не заперта, - ответил он из постели. - Открыто, - и совсем тихо добавил, - войдите.   Ему не хотелось вставать, не хотелось знать, кто там. Он даже искренне пожалел, что забыл предупредить давеча по приходу, как неделательно для него любое беспокойство.   На его приглашение никто не отозвался, однако постучали еще раз.   - Да-да, - сказал громче постоялец, - войдите же, прошу. Я болен и не встану к вам. - Он принялся подниматься, но резкое головокружение внезапно ударило ему в голову - он почуял слабость в руках, кровать вместе с ним точно куда-то стала плыть, он потерял равновесие, упал на подушки, ударив рукой по чемодану, ахнул, моргнул, но тут же, стремительно погрузился в сон, и минула пара часов, прежде чем он смог очнуться.   Дверь комнаты была отворена настежь - от сквозняка он и пробудился вновь. Напротив кровати, в коридоре, кто-то по-прежнему затаился. Отсюда были видны лишь кисти рук этого человека, ухватившиеся за косяк. Но заглянуть в комнату он так и не пытался.   Платок на лбу молодого человека промок и стал горячим. На глазах сохранялась пелена забытия. Но почти сразу же он заметил, как в комнате многое изменилось. Мебель, которой раньше почти и не было, куда-то вовсе пропала. Вдоль стен стояли тринадцать табуретов, а на каждом из них горело красным пламенем по свече. К ножкам табуретов были привязаны красные веревки, собранные в единый канат под потолком и перекинутые через балку, точно висельная петля. По полу рассыпали цветы плюмерии, и от их запаха да еще и свечного парафина было ах как не по себе. Он понял, что холод комнаты напомнил ему особый, черный, разбавленный закатным солнцем, сумрак комнаты, в которой, когда-то в бессознательном детстве, хоронили его родственницу. И массы фигур женщин, старых, с конфетным дыханием и нафталиновым шлейфом, выражавшие непонятную для него тогдашнего удушливую скорбь, сгущаясь в бессознательном, появлялись из красного света, и теснили его сейчас со всех сторон, одетые в вуали и кольца - единственные предметы, выделяющиеся в темноте этой массы черной ткани красных переливов и похожести всех прочих объектов в комнате: живых или вертвой.   Постоялец свесил ноги на половик, разложенный возле кровати, промокнул лицо несколько раз платком, медленно обвыкаясь на холоде. Дождь продолжался. Постель его пропиталась потом, и он знал, что когда вернется, будет весьма болезненным укрываться остывшим одеялом. Но выйти, завернувшись в него, он вряд ли бы сдюжил - деревенские вещи всегда чрезчур теплые и тяжелые, добротно утепленные пухом. Потому он вновь потянулся к чемодану. Долго разбиравшись, куда уложил он верхнее белье, постоялец откопал из-под низа теплый полувер и накинул его сверху, не надевая. Взяв со стула чашечку со свечой, он поднес ее к часам у окна. Глубокая ночь. Кто мог захотеть его столь неотложно? По какому поводу? К тому же если уж так нужно было его участие, почему его не стали будить окончательно, но побеспокоили?   Раздасадованный, он бросился к двери, стараясь не зацепить паутину веревок и свечей. И тут-то и обнаружилась значительнейшая деталь описанных событий: дверь не была открыта настежь. Присмотрись он лучше, и еще из постели мог бы понять, что ее просто унесли - он глядел в сплошную черную пустоту проема.   И в коридоре двери не оказалось тоже. Ее сняли с петель, взяли, унесли - тяжелую, старую, вмести с замком и ручкой. Продвинувшись к лестнице, постоялец заглянул робко вниз, не на шутку опасаясь свалитсья. На соседних этажах не было ни звука.   "Нужно немедленно обратиться за помощью", - Но его мучила необходимость этих действий: он нес необъяснимое наказание за то, в чем не был повинен. Он даже не понимал, что происходит в этом доме. Зачем кому-то дверь от его комнаты? Почему такое вообще возможно?

.doc

.doc

 

1.29

Слова остаются для меня недоступными. Чем больше я в них - тем больше они, и меньше - меня в них. Слова отделяются от смыслов. Как кванты невидимого мира они меняют все, преобразуют и лепят новую жизнь, оставаясь нейтральными и непостижимыми. Когда обезьяна берет палку и откапывает корешок, чтобы насладиться им, палка нейтральна, но палка создает иную реальность.   Из слов точно так же рождаются универсумы и звезды в сознании. Остается лишь приспособить свои органы восприятия потусторонних смыслов для улавливания этих квантов. Но они нейтральны, из-за чего и сложно обнаружить наше взаимодествие.

.doc

.doc

 

1.28

Буддийский монах двадцать лет медитирует над одним понятием. Простым словом.   Обучение лишь сначала есть расширение знания.   Развитие как забывание.

.doc

.doc

 

1.27

Поодаль чернеет дерево, растворяясь в кустарниках. К нему подходит особенный человек. Его особенность заключалась в том, чтобы появиться здесь, словно бы из тумана. Он долго осматривает молодую поросль и пишет, пишет, звеня четками-суставами, пишет какие-то слова в своем блокноте. И черный исполин жилисто скрипит - без ветра, без другой силы, трутся в нем своими сотнями годы.   И нет ничего. И особенности нет. Потому она и "заключалась". А теперь вырвана, улетела, космически недосягаема - человек вырвал себе глаза и отбросил вместе с блокнотом. На землю, в зеленый молодняк и травы.

.doc

.doc

 

2.6.13

В Д. всегда существовали разные стремления и порывы. То, что кто-то назвал бы неорганизованностью и даже робостью, для Д. было нормой. И не столько нормой в понимании этого кем-то, сколько нормой для Д. В чем отличие этих двух норм? В том, что норма Д. представлялась ему средним арифметическим - чем-то, что он мог принять, - в его чувствах; тогда как эта самая, средняя, абсолютно прохладная, как занавеска утром, выскочившая от сквозняка в форточку, или бутерброд с маслом и безвкусным сыром, норма для кого-то была бы другой (нет, так оно и есть, зачем же была бы?!): она представлялась очень часто либо крайним проявлением мерзости, распущенности и вообще, самым дном мусорного бачка, что стоит где-то внизу мусоропровода (только вот где' это - дано знать только высочайшему, с точки зрения мусора, существу - уборщице), либо отрешенно-фантазийным миром, ничего не имеющем общего с трудовыми, так сказать, реальными, ну, то есть, жизненными, устоями обычного человека, пусть и писавшего в -дцать лет стихи, и читавшего их самым близким или, краснея, влюбленно - любимым. Д. понимал и принимал спокойно такие различия, точно так же как ловил занавеску, мотыляющуюся на ветру за окном, или поглощал - в мире Д, - или кушал, - в нормальном мире - мерзкий жирный бутер. И он порою думал: окружающие - они имеют свои миры или же они полностью синцитировались в мире общей массы? и он отдавал предпочтение мысли, что миров много. И иногда даже Д. восхищался людьми: они ежедневно показывали свою "усредненность" только для того - как он полагал, - чтобы включить в синцитий именно Д., а свои миры оставить на краю реальности. И тогда он, Д., всматривался в очередное лицо, думая, считают ли его невежой, нарушающим чужую территорию, или нет, стараясь представить, что может быть там, в их мыслях и фантазиях такого, что его собственная арифметически средняя реальность будет трепетать и восхищаться, понимая, как мелка она и трехмерна, в многомерности и катастрофической надрывности мыслей и образов другого.

.doc

.doc

 

2.5.12

Всякое удовольствие имеет - впрочем, как и все, видимо, - обратную сторону: неумение им насладиться и умеренность в нем приведет любого к разочарованию; сегодня ты злоупотребляешь им и забываешься, делая громкость музыки на "максимум", но вскоре не слышишь прощальных слов.   ______________________________________   Дюшафор, признаю твою гениальность. Время - вот единственный мой критерий, и в твоем "Пименте" я распознаю тысячелетия прекрасного. Честь для меня.

.doc

.doc

 

2.5.11

Девушка говорит мне: хочу быть эффективной в личных отношения.   И чего только я не представляю, но ни какие, даже самые смелые и нелепые, фантазии в моем воображении никак не в состоянии подтвердить ее эфеективность в этой сфере. Я не могу придумать оценки эффективности в отношениях.

.doc

.doc

Sign in to follow this  
×