Jump to content

Заметки.doc

Sign in to follow this  
  • entries
    241
  • comments
    349
  • views
    31,147

About this blog

Дневник поделен на категории, каждой из которых соответствует определенный номер. В категории сообщения имеют так же порядковый номер. Если сообщение имеет одну тему с другими из этой же категории, его порядковый номер состоит из трех цифер (чисел),

Entries in this blog

 

2.8.3: Кеичи

Вечером игровой центр заполнен простыми зеваками - все по той причине, что время есть настоящее, а в настоящий момент я еду обратно к дому своему. А едущий обратно – не наблюдатель, он не узнает более того, от чего сбежал.   Я представляю себе, оставив глаза смотреть на что-то, что ускользает, тлеющее, как не выводи его в мысли, леплю собеседника – друга-человека, но не ради его здоровского простодушия, запоминающего всякого меня, а с тем, чтобы сидящий со мной – пусть и понарошный – рассудил: где же в моей жизни остается место скепсису. Разве в субботе? Разве вне ее?   «Но вот суббота прошла перед тобой, - говорю, -как если бы ты рассказал о себе, а не я, где стоило мне вспомнить об этом?» Какое слово износилось, продалось меньше, чем за грош, за полушку – оно мне не изветсно. А тебе? И теперь, пройдя за мной целое, скажи, видишь ли ты ту часть, от которой могло бы испортить оно впечатление о себе? Она ли из-за меня? Наоборот ли? Угадываю ли ее я, отыщещь ли, в конце концов, ее ты – мы обычные люди. Я и ты, мы, как и есть, живем, гуляем босяком, работаем, проезжая в вагоне к месту работы, размышляем, но все же никак не добираемся, не докапываемся до тех вещей, в сущности, от которых больше, чем от любой занозы, ощущаем колющее естество в самом сердце нашего человеческого, того самого одинакового, как во мне, так и в тебе. Ты, творение, первый человек, слышащий мой голос зовущий, будь ты во плоти, не оставил бы ты тогда меня, своего Бога, ибо обретшее жизнь и смерть по воле Творца, есть его творение, должным предписанно которому оставаться верным и своим же голосом прославить, а своими поступками обессмертить Создателя.   Ты равен мне, иначе бы не был мыслью моей, и ты Бог, а значит, видишь многое. Скажи же тогда, разве невежда тот и скептик, кто знает слишком, воочую заглядывает за горизонт, откуда идет настоящее для каждого, и знает о каждом поэтому, того, чего тот не понимает, пока не оказывается, стоя на горизонте, обреченным сделать шаг по ту или по противоположную сторону от него; такой человек удивлен, что его будущее так неожиданно сложено, что в прошлом он вовсе и не представлял, как оно даже для него станет роковым; он думает, что это Бог – владелец святого провидения и знающий всякое – столь неисповедим, как и пути, и станции на них, что удивление вырвется из груди его, оставляя смирение.   Но вот я – Бог твой, - и скажи, удивительнее ли то, что впереди тебя, или же настоящее, где я.   Зачем хочу я знать это от тебя? Потому что говорю, что удивление – реакция на обыденное. А к нему я не принадлежу; но и тоска со скукой – не мое. Пойми меня, свою мечту, то, что несбыточно. И прими без удивления и скуки. И я есть мечтаю Сильная, съедающая сердце, травмирующая разум, убивающая время, отчуждающая, вырывающая из действительности. Она заставляет отказаться от любви к ближнему, отдать ее мне. И тогда, все же, ты не обретешь и не приблизишь ее, мечту, данную во мне.   Но станет боль уже источаться из тебя. Словами станешь ты ранить, поступками – причинять разруху, мыслью – приносить смерть, и существо, на которое направишь ты их, неминуемо тут же желать будет избавиться от твоих слов, действий и мыслей. Вот в чем заключена реакция на чудо. Потом, исключительно потом, даже не к каждому случается прийти удивлению. Но, сокрее, ты посчитаешь, что дивишься не мечте, не чуду, а последствиям боли, однако, если решишься найти правду, то и она найдет тебя.   Зная, что я – Бог твой, мечта твоя, а голос в тебе – чудо явления моего, - ответь мне, как же так, Создатель твой есть скептик? И при этом все же создающий и творящий? Не верующий ни во что разве готов на привнесение в мир с собой жизни и смерти? Могло бы быть так, что мечта есть сомнение, что чудо стало бы объяснять себя чисто приземленными стечениями обстоятельств? Чего не дано, того нельзя помыслить, сколько не знай о нем. Чудо, мечта, творец не в состоянии стать своими противоположностями.   Друзьям и прочим может казаться чрезчур очевидным мой рассказ. В моем ответе они вправе найти то, к чему призываю тебя я – найти сомнение, усомниться в их радости. А, на самом-то деле, я охраняю их же мечту, дабы не путали они ее с обыденностью. Я – человек, живший мечтой, а при этом просто никак не обойтись без долгих сомнений, зная, что она недостижима, непомыслима. К сожалению, именно так, хоть кто-то и назовет такое положение вещей много-много красноречивее – другой стороной сомнений, тоже кажущейся нелицеприятной кое-кому, является та самая боль, зови ее как угодно. В ее власти сомневающиеся, как я. Им не доставить удовольствия, а поэтому они ценят тех, кто чудесным свойством своего сердца разгадает в них боль и не оттолкнет от себя. Таким верным друзьям я помогу узнать, когда встретят они свой горизонт, и научу, в какую сторону ступить от линии. Остальные – пусть удивляются, ведь к моменту этому им позабудится, как их предупреждали неоднократно.   Думаю, скажу вполне правильно, если замечу, что творящее и сотворимое пересекаются хотя бы однократно. Вот из чего можно обнаружить, что и существование каждого из них, есть ничто иное, как переход существующего с одного уровня в другой, а их смерть возможна, когда один из них откажется от другого.   Я до сих пор не смирился с тем, как исчез Кеичи.   Бог, как известно, имеет десять тайных имен. Моего имени он знать не мог. И с позиции святости имени, никто из нас не определен друг для друга. Но в моей жизни есть зерно, через которое прорастает она в его жизнь. Узнав меня, то, где я, как провел свой день, по корням того зерна некоторые, конечно же, узнают и то, кто он таков.

.doc

.doc

 

2.8.2: Кеичи

Вечером же я вновь зашел в тот же центр отдохнуть и поиграть в бильярд перед тем, как ехать обратно.   Работа по выходным, словно продолжение учебы: когда взрослые сидели дома, мы вынужденны были каждый шестой день учиться в проклинаемых стенах, в предвкушении единственного счастливого денька - воскресенья. Я рос в неполной семье, но, даже в сложные дни, меня не выгоняли за заработком, хотя не замечать нашего положения даже в привычном обеде и улыбках старших, в том, как они двигаются, охваченные неизвестностью, было невозможно. И все-таки, как и всегда, я ждал воскресенья, когда мог идти гулять или ловить тритонов, забросив занятия до понедельника.   По такому же расписанию мы занимались в нашем университете, к тому же, учеба здесь давалась мне значительно проще, в сравнении со школьной многопредметностью. Цифры подставлялись в формулы, формулы разворачивались и компоновались, выводились и объединялись, доходя до строгих решений - все это голова, казалось, обрабатывала вперед меня на два шага, а тупики случались крайне нечасто. В основном, по причине последовательности и отсечения видимых неверных решений. Профессора не восхищались моими успехами, но вскоре я узнал очевидное: я занимаю место носителя способности, но в ней нет моей заслуги. Нет меня.   "Тебя нет!" Так мне сказал один из моих знакомых, за что получил от меня сильную взбучку и даже - как я выснил позже - у него произошел перелом копчика, когда он неславно упал на пол во время драки. Мне не хотелось показывать, что я сожалею - ведь он сам начал с обвинений и уж точно заслуживал подобного, - но потом все настояли, а один профессор просто напросто заключил со мной не двусмысленную сделку, по которой я оказался в палате того бедняги с извинениями. Он выздоровил, выписался, ко мне больше не подходитл, даже избегал. Но он не был трусом. Наверно, как и я, он не сожалел о высказанном мнении.   И правда его - никогда я не предпринял усилий, чтобы понять, откуда во мне талант к точности. Я оперировал длинными формулами, законами, предполагал и доказывал, в то время как большинство моих сверстников едва тянули школьную тригонометрию и ту же логику. Если у меня было время, то прямо по дороге домой я решал кому-нибудь все задачки к заврашнему дню. Никто не говорил, что так - плохо, что те, кому я писал решения, так и не попробуют разобраться сами. Да кто же откажется пойти за тритонами, и вместо этого просидеть за математикой весь вечер. Мне льстило внимание унижающихся и вскоре я понял, как завидуют они мне, такому же, ничем внешне не приметному человеку, как, сами того не зная, объединены они в секту, недоступную моему посвящению, ведь она создана их сердцами, чуждыми формулам. (Скорее, то было их правое полушарие).   Но вечерами я все еще решал примеры.   Как-то раз в разных тетрадях, с перерывом на прогулку до речушки, что за домом изгибалась в обратную сторону, я показал один и тот же пример в разных промежуточных значениях. Один из друзей обиделся, думая, что я схалтурил, однако в классе, когда шла проверка, показал мое решение, оказавшееся, естественно, верным, его похвалил наш учитель и вызвал к доске показать все задание. Исключая отличников и тех, с кем я не водился, в классе знали, что это - мой пример, но смотреть на меня не смели.   Если у меня узнавали, как и что к чему, мне приходилось отвечать, что я много зубрю и полагаюсь на память. Неправда. Как бы мы тогда играли вместе, будь все так, как я говорил. Они это понимали и подшучивали над моими враками. В моих щеках разгорался жар.   Зато в повседневности я терялся. Какая память, когда нельзя припомнить, о чем ты говорил неделю назад. Я оставался точно таким же, как и мои сверстники, но кроме их забот и желаний, помимо я мог строить цепочки тугих букв и отношений. В десятом, с началом изучения органической химии, неспособности мои проявились явно, задав лишних хлопот мне. Преподаватель вызвал родителей в школу, меня обругали, наказали следить за моей дисциплиной и пригрозили грозили исключить при неблагоприятном развитии ситуации. Никто дома не понимал, откуда взялось во мне это. Что случилось? Как мог я так огорчить учителя ведь до девятого в химии я не отставал. Но не разложешь по составу для другого, внутри чего тебе приходится находиться. Расскажи тут, что ты представляешь то, как возможно невообразимое для посторонних. Все гордыни - то между нами, учениками, во дворе. Но выпендриваться перед преподавателем никто не решится. Уж я-то, точно. В случившемся оказалось виноватым непонимание.   На котрольной по изомерии мне никак не шло в ум, что значит изобразить двух пространственных изомеров. "Это же стереоизомеры, и мы это проходили", - настойчиво убеждал преподаватель, когда я решился попросить его помощи. «Подумай». Но я тут же неожиданно встаю и заявляю, что есть их совмещение, что можно даже показать такое движение. Он обозвал меня пустословом, остановил контрольную, а, чтобы мне стало понятным, каков вредитель я есть, что теперь у учеников, - моих друзей! - отнимется время на наши споры, подозвал к себе и велел писать на доске.   Класс ждал. Я, опомнившись, попросил разрешения не делать того, что велено, а занять свое место за партой, но преподаватель настоял, сверкая очками. В его фигуре доминировали руки, скрюченные куличом передо мной – он весь сделался ожиданием «чуда». За партами оживились, не знаю, от передышки ли, а может, секта правого полушария, наконец-то, углядела в происходящем возможность приблизить к земле человека, стоящего в непредвиденном волнении у доски. Но учитель грозился вывести меня к директору, а значит, мне пришлось написать, как привычно мне, в формулах: торопливо, пропуская, как думается, болеее-менне промежуточное, я накалякал несколько уравнений.   Когда преподаватель, уже не смотря на писанину, оставленную на доске, поинтересовался, срывая голос, что это означает, то услышал в ответ тарабарщину о массивах данных и преобразовании. Слушать остальное он не стал но отвел меня в кабинет директора, и там стал жаловаться на то, что, по моей вине, сорвана важная контрольная работа, а если ребята не поймут суть стереоизомерии, как им отвечать на экзаменационной проверке. Директор вывел химика за дверь, где они побеседовали, и, войдя обратно в кабинет, озадачил меня, спросив, что, собственно, произошло. Я повторил наш разговор в классе с учителем и то, как попросил я помощи, и как смутился, записывая формулы на доске. Договорив это, я изобразил в точности свое доказательство на листе бумаги предложенным директором пером. Человек подле меня потер глаза, а как я принялся объяснять, что за буквы имел ввиду, замахал руками, зарыл их в висках, а затем я был послан за книгой в библиотеку. По моему возвращению уже успокоившийся директор, по образованию физик, приказал мне продолжить занятия, а на произошедшее несчастье не обращать ни малейшего внимания. «Учитель, должно быть, накажет тебя, - говорил он , листая книгу, - но ничего серьезного без моего ведома тебе в школе никто не сделает». И проводил меня жестом вновь размахивающих рук. Я испугался, что этот человек теперь заимел на меня вид, и при малейшей моей ошибке, исключение неминуемо.   С химией проблем после той контрольной у меня не было. Мне впервые пришлось зубрить учебные формулировки. Этим происшествием жизнь впервые показала, как объяснимое, способное строиться на рассудительности, украло у меня, в какой-то мере, часть воображения. Учитель ведь, со своей точки зрения, был абсолютно прав. Его правота подтвеждалась школьными учебниками, и представить то, что какой-то мальчишка - пытается в буквах, то, что абстрактно мелькает, закрепленное их взаимосвязями, сложно. Да и самому мальчишке – тоже в повседневности.

.doc

.doc

 

2.8.1: Кеичи

Иногда окружающие, будь то друзья, коих немного, не больше одного, чтобы не предали, или же компания, в которой отдыхаешь, зайдя в пивнушку, по ходу болтовни, что случается в таких ситуациях - когда отдыхаешь, - знаете, ну, как говорится, между тем, как ногами стоишь в утре свежем, а руки - дело к вечеру ведут, - иногда усматривают во мне скептика. И просят расслабиться поскорее. Я стараюсь выполнять просьбу, а потом отвечаю так, полушутя: "Не скептик".   Сложно тут о чем-то сожалеть.   Дом мой - в углу города моего. Город - один из многих, не мал и не велик. Живу я один. Впрочем, о настоящей моей судьбе и истине, что в вещах, скажу немного позже. Мне нравится носить рубашки, но брюки я терпеть не могу. После утра у меня вечер, а за средой - уже суббота. Вот и сегодня дождался: встал в своей спальне, а очутился в трамвае. Среди всех в нем один я стоял у поручней и за стеклами высматривал обочины. Деталей их не было видно, свет казался испорченным и дьявольски пушистым; там и тут размазаны были отпечатки разных ладоней, сохли капли и грязь.   Входя в трамвай понимаешь, что это - большая лодка без капитана, плывет она от силы ветра. Я же, когда вошел, не сразу сообразил, что этот трамвай - идет по кругу. По кругу своей жизни, составляющей около конечных лет самое многое мыслимое число, в математике обозначаемое либо максимумом, либо абсолютом, зато последний год - круг - ни составляет ничего, потому что, где в трамвай сел ты, там, объехав полный год, и слезешь.   Моя остановка - станция с Рукой, сжатой в кулак, и мы, живущие круг нее, носим знак принадлежности к нашей станции; он прописан в паспорте, отмечается во всяком важном документе, а на плече - обозначен на особой повязке. Так что, различив в толпе такую метку, возможно, вы узнаете меня. Для транслируемости во всех языках, он обозначен древним знаком евреев, впрочем, так и переводится одиннадцатая буква в алфавите.   Дорога нема, молчание родило во мне сон, где вместо рельсов и машин бродили по камню живые существа, смотреть на которых сбегались с округи дети. Но, проснувшись, делалось понятным, что мы едем все в прежнем красно-желтом рыдване, сидящие не знают никого из соседей, а я трясусь позади кресел. И хотя, на самом деле, всем очевидно, как в красно-желтом трамвае сосуществует трамвай иной, зеленый, с такими же пассажирами, но "зеленотрамвайными", одному мне захотелось их увидеть. Знаю, моя фантазия не рождена для этого, но как было бы интересно поговорить с собой "зеленотрамвайным". Десять лет назад из тогдашнего студента городского вуза, отлично разбирающегося в математике, а в окружающем - на грустный кол с минусом, - пожать руку чему-то запредельному могло мне представиться лишь как смутное далекое. Как говорят, левое полушарие опирается на интуицию правого, вот почему последнее днем слышится голосом искусственным, стращающим. Десять с той поры, да сотня до конца - остаток, стало быть, девяносто. Моя остановка. Так отнимает у нас разум по десятку с каждого - цена за новое.   К станции Окон вылезают, соответственно только определенные жители, и чтобы не арестовали того, кто высадился именно на ней, у кондуктора покупаешь нужный билетик. В центре у него - пятый знак. Я достал его из портмоне, убедившись, как если бы сомневался, то ли там обозначено, есть ли нузный знак.   То.   Житель города знает, куда идти, по стрелкам, а еще потому, что зряч, вот точно так и житель, жаждущий постичь конец своего существования, отдав в нем свой долг, пусть он и исчерпывается десятком, полагается в знании своем на время. И у единствченно познавшего - время бесконечно, несмотря на половинность его пространства.   Что первым представляешь о станции Окон, так то, конечно, что всюду тебя встретит их свет - отражения, черный блеск, формы, летящие вверх, а другие - в разные стороны. Словом, осколки. Я именно о них в начале думал. Однако первые мои фантазии сошли теперь на нет, доказывая строгую прямолинейность моих ассоциаций. Я подумал: ну уж нет, не так связаны имена и их носители. К примеру, о Кеичи, в имени которого заподозришь сразу Восток, кроме таких очевидных совпадений, не говорит ни единая черта самого моего знакомого. Приятно озарившись этими рассуждениями, я перестал воображать, как может выглядеть конечная моя станция, решив, что вскоре смогу в реальности с ней познакомиться.   На выходе меня не встречали. Я выполз, предъявил билетик, отметился и пошел за своим. Оказалось, здесь позволены некоторые вещи, не приемлемые в других метсах. Так, если тебе угодно, снеми обувь, выпей, чего тебе вздумается (надо внимательно следить, чтобы муха не влетела в рот), и необутым разгуливай, пожалуйста, по улицам - как и думал, мало с какими местами моих фантазий совпал реально существующий здешний мир. Но, в общем, отличия несущественны. Если встречный выбрасывал для объятий свои руки - я отвечал своей взаимностью, если начальник охраны просил билетик - спешу предъявить. По улице, на ровне со взрослыми, прохаживались дети. Руками они везде что-нибудь да несли: или мяч, или мороженое, или книгу. По их походке угадывался возраст, а лицо почти во всяком случае не меняло выражение озабоченности, от которого в человеке разгорается несносное ощущение: подбежать бы к такому вот лицу и непременно допытаться, чего же такого произошло, как стало оно таким вот.   Дети направлялись в школу.   Меж двух обычных домов, краснокирпичное, выделялось двухэтажное здание. На крыше, несовсем параллельной земле, виднелись множество невероятных башенек и два кованых потемневших флюгера-фигуры. У школы была своя спортивная площадка, столовая, вынесенная в пристроенное здание, больничный блок и гаражи директора и учителей, а отдельно - под машины старшеклассников. Пришедшие, вот как теперь, когда я наблюдаю за стечением учеников, переговаривались за своими делами, устраиваясь на газоне за школьными воротами в тени деревьев, обменивались платьями, новостями, личными тетрадями, если кто не успел выполнить задания на сегодня. Так будет продолжаться до назначенного времени, когда основная их часть направится к главным дверям.   Я решил узнать, как называется здешнее учебное заведение, но, подойдя к воротам, после некоторого времени поиска таблички, дабы не вызвать подозрения у вездесущей охраны и не смущаться самому - ведь я не отыскал названия, - отошел на тротуар, почти сплошь заполненный детьми. У одного из них я спросил номер их школы. Но передо мной, оказывается, вовсе, - лицей, названный по написанию одного из имен Господних. Я тут же несколько сконфузился, ибо человек неверующий, да и с религией знакомый в доступных ее толкованиях, вряд ли угадает в слове - его глубокий смысл, но любопытство во мне брало верх, и еще раз я обратился к тому же ученику: "Почему же нет у ворот таблички?" - говорю. Конфуз случился теперь с нами обоими, но из вежливости он пояснил, что написание имени одно и то же, и все школы (в районе с лицеем) по документам значатся одинаково, но священный тетраграмматон в мирской жизни не используется, а школам был дан равнозначный цифровой код, но название, произносимое в каждой из них, как известно, несколько отлично по звучанию, в зависимости от использованного в текстах наречия, вот из-за чего табличка не нужна, а ученики узнают друг друга по голосу. Я поблагодарил мальчугана за объяснения, извинился, что задержал и отвлек его от подготовки к уроку, но дольше стоять на месте не стал, а тихо зашагал босыми ногами на другую сторону, собираясь развлечься в игровом центре.   Вскоре меня ждала работа.

.doc

.doc

 

1.3.5

Действительно, как ранее я написал, красота и простота по сути понятия взаимосвязанные. Красота есть некое "схватывание" Бытия в его достаточности (целостности) отношения ко мне: вне и внтури меня.   Красота всегда есть соприкосновение с Творцом в том смысле, в котором акт сотворения не был изначально инициирован мною или творчеством, когда это мое творчество (игра). Это согласие (смирение, отчание). Бог внтури. Проявленное Бытие как согласие быть Богом для себя, а значит согласие с Богом и собою, единство и игра в Бога.

.doc

.doc

 

1.30

"280. Кто-то рисует картину, чтобы показать, как он представляет себе, допустим, сцену в театре. Ну, а я говорю: "У этой картины двойная функция; она сообщает что-то другим, как это делают картины и слова. Но для самого сообщающего она выступает еще и как изображение (или сообщение?) другого рода: для него она картина его представления, чем она не может быть ни для кого другого. Его личное впечатление о картине говорит ему о том, что он себе представил, в том смысле, в каком эта картина не может представиться никому другому". По какому же праву я говорю в этом втором случае об изображении или сообщении, если эти слова были правильно применены в первом случае?   281. "А не следует ли из сказанного тобой, что нет, например, боли без болевого поведения?" Отсюда следует вот что: только о живых людях и о том, что их напоминает (ведет себя таким же образом), можно говорить: они ощущают, видят, слышат, они слепы, глухи, находятся в сознании или без сознания."   Л. Витгенштейн, "Философские исследования".   ________________________   Мой комментарий "другу":   Цитата: о живых людях и о том, что их напоминает   В высшей степени проявление гиперреальности гипертекста как мимикрии симулякров. Мимикрия как метареальность.

.doc

.doc

 

2.1.29.9.1

Хвост лиса, конечно, служит заметать следы на белом, но, на самом деле - как приятно сознаватьс в этом! - он и есть сам Лис.

.doc

.doc

 

1.30

Какие они, страшные слова?   Бессмысленно   Умер   Должен   Одиночество   Невозможно   Безвозвратно   ...

.doc

.doc

 

3.29

"Аньес завидовала Полю: он живет, не осознавая постоянно, что у него есть тело. Вдыхает, выдыхает, легкие работают у него как большие автоматизированные мехи, так воспринимает он и свое тело: охотно забывает о нем. Даже о своих телесных тяготах он не говорит никогда, причем вовсе не из скромности, а скорее из какого-то тщеславного стремления к элегантности, ибо болезнь — несовершенство, за которое бывает стыдно. Он долгие годы страдал от язвы желудка, но Аньес узнала об этом лишь в тот день, когда «скорая» увезла его в больницу со страшным приступом, случившимся сразу же после того, как он выступил на суде с драматичной защитительной речью. Это тщеславие было, конечно, смешным, но оно, скорее, умиляло Аньес и вызывало чуть ли не зависть к Полю.   Хотя Поль, по всей вероятности, был тщеславен сверх меры, все же, думала Аньес, его позиция раскрывает разницу между мужской и женской участью: женщина гораздо больше времени занята разговорами о своих телесных сложностях; ей не дано беззаботно забыть о своем теле. Начинается это с шока первого кровотечения; тело вдруг тут как тут, и она стоит перед ним, словно механик, которому поручено следить за работой небольшой фабрики: каждый месяц менять тампоны, глотать порошки, застегивать бюстгальтер, быть готовой к производству. Аньес с завистью смотрела на старых мужчин; ей казалось, что старятся они по-иному: тело ее отца постепенно превращалось в свою собственную тень, теряло свою материальность, оставаясь на свете лишь в виде одной небрежно воплощенной души. Напротив же, чем больше тело женщины становится ненужным, тем больше превращается в тело: грузное и обременительное; оно похоже на старую, обреченную на слом мануфактуру, при которой женское «я» обязано до самого конца оставаться в качестве сторожа.   Что может изменить отношение Аньес к телу? Лишь миг возбуждения. Возбуждение — быстролетное искупление тела. Но и тут Лора не согласилась бы с ней. Миг искупления? Как это, миг? Для Лоры тело было сексуальным изначально, априорно, непрестанно и целиком, по своей сути. Любить кого-нибудь для нее означало: принести ему тело, дать ему тело, тело с головы до пят, такое, какое оно есть, снаружи и изнутри, с его временем, что исподволь разрушает его.   Для Аньес тело не было сексуальным. Оно становилось таким лишь в краткие, редкостные мгновения, когда миг возбуждения осиял его нереальным, искусственным отсветом и делал желанным и прекрасным. И пожалуй, именно потому Аньес была, хотя вряд ли кто знал об этом, одержима телесной любовью, тянулась к ней, ибо без нее не было бы уж никакого запасного выхода из убожества тела и все было бы потеряно. Когда она любила, ее глаза всегда были открыты, и, если поблизости случалось зеркало, она смотрела на себя: ее тело в эти минуты казалось ей залитым светом.   (...)   Поль молол весь этот вздор лишь потому, что не отваживался говорить о том главном, о чем он думал и что приводило его в восторг: Лора была на восемь лет старше Бернара! А дело в том, что Поля не покидало одно прекрасное воспоминание о женщине старше его на пятнадцать лет, с которой он находился в интимной связи, когда ему самому было двадцать пять. Ему хотелось говорить об этом, хотелось объяснить Лоре, что часть жизни каждого мужчины составляет любовь к женщине, которая старше его, и что именно о ней у него остаются самые чудесные воспоминания. «Женщина старше мужчины — это жемчужина в его жизни», — хотелось ему воскликнуть, снова поднимая бокал. Но он воздержался от этого поспешного жеста и стал лишь про себя вспоминать о давнишней любовнице, которая доверяла ему ключ от своей квартиры, и он мог ходить туда когда хотел, делать что хотел, и это было ему весьма кстати, потому как он не ладил с отцом и стремился по возможности меньше бывать дома. Она никогда не претендовала на его вечера; когда он был свободен, он приходил к ней, когда был занят, он не должен был ей ничего объяснять. Она никогда не принуждала его куда-либо ходить с ней, а если их видели вместе в обществе, она изображала из себя любящую родственницу, готовую сделать все для своего очаровательного племянника. Когда он женился, она послала ему дорогой свадебный подарок, который для Аньес навсегда остался загадкой."       М. Кундера, "Бессмертие".

.doc

.doc

 

3.28

Philippe Jaroussky   Handel: Verdi prati   Haendel: Lascia ch'io pianga   Nicola Porpora: Alto giove       Antonio Vivaldi: Stabat Mater

.doc

.doc

 

2.3.3.

...случись так: тебе повезло, тебе лет десять, и вокруг дымно от лета; тебе нравится быть в большом прохладном саду, установить там с дедом старый сбитый из сосновых досок стол и две скамеички, позвать сестер, набрать ручек, карандашей, фломастеров, сесть и рисовать до обеда, пока не наступит жара, гонимая солнцем с запада, с лугов, от дорог, из-за высоких тополей у избы за огородами, дождаться ее, босиком пойти набрать воды у колодца, вылить ее на ноги, попрыгать по траве и накричать на назойливых кур, пробравшихся в сад с улицы, покататься на калитке, пока никто не дал за это по шее, забыть про ручки, карандаши и фломастеры - сбегать на дорогу, полазать по распиленным на чурбаны огромным мертвым деревьям, побродить в кустах, обжечья крапивой и ткнуть травинкой в спинку жука, переливающегося бензиновыми разводами, чтобы он притих, подобрав свои тонюсенькие ножки-костылики, сбить яблок с дикой "сахорки", набрать их сколько уместится в футболке, вернуться в сад и съесть. Да, тебе повезло, даже если ты упадешь с лошади, наступишь на огромный ржавый гвоздь, и вокруге никто и не слышал о первой помощи, столбняке, сепсисе, если у тебя случится солнечный "удар", отравление от непрогоревших углей в печи, воспаление легких, ссоры, драки и обиды. И я позавидую тебе и твоему случайному детству...

.doc

.doc

 

2.1.32

Целый день я смотрю на людей, сидя на одной из скамей, погруженный в тень высоток. За день передо мной прошла, должно быть, сотня по-летнему раздетых людей, и их тела - мне недоступные, как недоступна тень на побережье океана, вместо этой, - загарами и кожносальным лоском походят одно на другое. Как мне кажется, в таком однообразии человеческого тела скрыт особый природный умысел и счастье. Как в птице - весь полет. Для того, чтобы разгадать его мне недостает понимания привыкающего, и вот зачем уже который день я здесь сижу с бутылкой лимонада и маленькой камерой с дешевой оптикой.   Резкий голос торговца мороженным, блеющий в перекрестках дорог на жарком воздухе под каштаном, то и дело задавал свой единственный вопрос и отходившим говорил "приятного аппетита".   Я отпил из горлышка лимонада и скопившегося сверху газа, и дыхание сделалось таким же разряженным и горьким. Волнение не покидало меня, переходя в хруст в пояснице и шее. Взлетали воробьи. Поднимали пыль. Выгуливались собаки.   Я вспомнил, с чего все началось...   Уже прошло два часа, а выйти на улицу я так и не смог. Когда я увидел это в окно прямо из своего кабинета, то вначале принял промелькнувшее на этой высоте тело за свою галлюцинацию, потом оправдался перед ничем. Жарило майскими запахами, грудь томило, звало быть дома. Закружилась голова, и с этой силой человека, бегущего на свежий воздух, чтобы сбросить дурноту на улице, я пробежал мимо знакомого лица. Пронеслись кварталы и множество второстепенного для меня, чего теперь и не вспомнить, и вот я сижу на скамейке.   День - ничего, два - все-равно ничего. С каждым разом все легче, с бо'льшей сноровкой я подхожу к делу.   Сегодня беру воды, чтобы не отходить к автомату с газировкой, беру еды и камеру. Люди целуются у меня прямо перед носом, и их спины, возбужденные и живые, двигать которыми позволяют им их мышцы и энергия, расщепившаяся на тепло, беспристанно обнажаются то тут, то там, пока я сижу, жду свое, пронесшееся в окне одиннадцатого этажа.   Приходит на свой пяточок мороженщик.   Среди цветов одежды меня волнует красный, от него я перестану когда-нибудь дышать и умру, если до этого не найду свое тело. И вдруг это красное заставило меня обернуться, и я следую этому рефлексу - расширяю зрачки; но не то.   Долго в голове стоит одно: этот цвет, этот узор, это движение. Лбом, упертым в стекло, я словно хочу выдавить себя наружу. Вот сейчас я охвачен этим безумием, вот сейчас я выпрыгну! вот бы сказать кому-нибудь, но рядом - мебель, исключительно вещи, и один я - в комнате. Я спускаюсь как-то вниз, сейчас не вспомнить, как: толи быстро перескакиваю лестницей, толи лифтом, выбегаю, широко осматриваюсь, и все, кто снаружи, перед зданием - все они заняты одним: удовлетворением себя и жизни. Их тела трутся о мои ноги.   На снимках было все, не получилось поймать только то единственное, что я видел за окном.

.doc

.doc

 

2.1.29.9

- Я, - глаза ее закружилсь куда-то вверх, стреляя отблесками огоньков и обычного человеческого отчаяния, - я не уеду.   - Знаю.   Он направился к ней.   В салоне сделалось шумно, суетились тени за все еще по-прежнему сброшенными жалюзи. Меж домов хлынул ветер, поднимая пыль, песок и бумагу, целующую всякую витрину - все дальше и дальше, куда-то, где дорога обрывалас вниз на горизонте, раскачивая старомодную и нелепую надпись "Аптека".   Одежда заквохтала на них. Как казалось ей, двигался он невероятно живо, в его теле, непохожем (она впервые об этом подумала, как красивы тела женщины и мужчины, когда она на них смотрит) на ее собственное, бесилась молодость: неразумно, щедро, безрассудно и безошибочно обосновано, нужно, правильно и нормально, полностью в подобие ветра, и, сверх того, подобно поцелуям стекла и бумаги. "И тебя описывает великий мастер", - засмеялась она так, как получается у того, кому не показать своей радости, как не пытайся.   Ее свобода, рвущая легкие и сердце, и его - были разными. Рождалось ощущение, как: наверно, их послали друг другу специально. И от столкновения этих свобод зависило теперь все.   "Я не знаю о чем это. Я могу посмотреть на это, ничего, конечно, не зная". - Я остановился, чтобы отдышаться.   На что не посмотри кругом - ей виделось тому подтверждение. Но ей приходилось человечески, приземленно, как пока что все еще умела она находить в опыте противоречия и аргументы, способные разрушать в щепки любое, неопровержимо устойчивое и твердое перед ней.   Шаг за шагом шел он - слово-к-слову в ее голове нарастала опустошенность. Спорить с собой она уже не могла, хотя, по-прежнему, умела и хотела, и все же, как раз сейчас поняла: ее свобода - песок. Непогода и серость. Разноцветные лампочки и ее раздражение, правда, заглушенное порывами в груди, не имеющих себе выхода. Он и "я не знаю, кто это", - более того, пахнет, как ни один мужчина в ее жизни. И герберы - простые, похожие на астры, и разные с ними. Она подняла одну ногу и шагнула навстречу. Сползая неустойчиво, надевая туфли, она уже смотрела в будущее, как на плен.   - Что же это?   - Твоя годовщина. Перед тобой - память, чему ты служишь.   Никогда никого так сильно неожиданно как жертва не желала она до него.   В машине ей стало спокойнее. Выпить решала сразу. И вновь уснуть.   Она выехала на трассу на закате, повстречавшись с двумя велосипедистами в оранжевом. Затем по пустоши и аэродрому - в поля.   Выйдя из машины, не ощущая сил без завтрака и другой еды, Алиса, оставив позади всякое вещественное, что не могла унести с собой, направилась в поля. Долгими шагами пробиралась она строго к солнцу, вскоре поняв, что и плащ вот теперь ей не унести более туда, где ей придется остановиться. И бурьяны, и заросли дикой сливы и ежевики, и даже ласточки, и остистая рожь – касались ее, касались рук, трогали душу, радовали и прибавляли к грусти что-то собенное. И шла она дальше скорее от сил спадающего зноя, нежели черпая их в себе.

.doc

.doc

 

1.3.4

Есть 0 и 1. Код божественный. Неважно, если 0 сломан. Это вечность в Быть.

.doc

.doc

 

2.1.29.8

На детской площадке, под тусклыми фонарями и темной непогодой, кому как нравилось, он и она держали большую дистанцию, находясь совсем близко. Ее чувством раздражения была гирлянда на домике. А он - качался на цепях кочелей. Долго, долго искались слова. Но только ею. Он, в коричневой куртке, пропахшей кориандром и пажитником, щурясь в ветер, говорить был не расположен. От этой его нерасположенности и неговорливости, усиливающей удивление - как долго ароматы трав может хранить чье-то тело, - мигающие огоньки вокруг сводили ее с ума, но непогода все исправляла до колышашегося равенства сил двух сторон. И девушка стала ревновать его к непогоде. В голове ее звучал джаз, неуловимые руками запахи сжали ее кулаки, но безрезультатно - ни клочка куртки, ни знакомого чувства прикосновения, ни даже надежды заплакать - ничего не нашлось в них. "Элисенда", - прошипела она, - "о тебе напишет великий мастер".   Сняв туфли, она зарылась в пласты песка ногами, как и не снилось головам страусов.   - Мне скоро тридцать семь. - Движением убрала сухие волосы с губ она.   - Только не начинай об этом. Не начинай беседу скучно.   - Не начинать? - Заулыбавшись, куда-то провалились она, и этим куда-то оказалось ее вчерашнее утро. - Спасибо за герберы.   Улица все подавно серела. Девушка то и дело озиралась, шевевила пальцами в песке, хрумтя его ломтями, но никаких улучшений от ее старания не виделось. Дома меркли во мгле, солнца, существующего, как обычно где-нибудь рядом, не было и в намеке на солнце: свет шел непонятно от каких источников (и вроде бы, не фонари то были; и земля, точнее места, где не было асфальта, выдавала какое-то глубинное излучение, толи панели домов, толи эти гирлянды - но с них-то света столько как взять? - кругом каким-то скрытым, резервным, чудесным способом раскалилось само Бытие) и настроение делалось все более напряженно-неопределенным, и внимание рассеивалось сразу на эти мелочи. Каменеюще, точно Медуза смотрела в ее глаза, она улыбнулась ему.   Он кивнул.   - Тебе... тебе шестнадцать? может, девят..., - не успела договорить она.   - Мне столько, сколько тебе хотелось бы, чтобы было тебе.   - Понятно, - протянула она. Хотя вовсе не желала обижаться.   - Ты неправильно поступила. Ты рано приехала сюда. Нам нужно вернуть тебя обратно.   Сердцу в ее теле стало так некомфортно, что, открыв рот, она лишь глотала воздух, краснея от его избытка в организме и нарастающей свободы. Впрочем, несмотря на нее, слова так и не породило ее горящее нутро, воздух, гогоча, летал вверх и вниз по ее трахее, легкие раздувались и готовы были взорваться оранжево-розовым пламенем, в котором, наконец, уж определенно, нашлось бы пропавшее здешнее солнце.   - Они ищут таких. Тех, кто пришел раньше. - Он встал, и, выпрямившись, ощущался ею еще роднее и ближе.

.doc

.doc

 

2.1.31

Время, пока новая кожа срасталась с ним, Он никак не мог поверить в происходящее. Соединение вызывало в нем различные перемены, а Он оставался практически отстранен от этой метаморфозы. Впервые Он осознавал, как существует вне окружающего мира, внутри комнаты, но отдельно от нее. Ждущие - так представляют ожидаемое, когда впереди - скорбь. Его тело, неспособное выжить, кожа и мир - вот троица, одновременно однородность, но различное. Обгоревшая плоть гноилась и болела, кожа постоянно вспухала от волн каких-то волдырей и прыщей, которые тут же очищались и вскрывались, увлажняя ее поверхность, внутри клейкую от врастания в плоть. Он смотрел на свои руки и грудь, рождавшие ощущение силы из-за жгутообразных жил и тонких блестящих мышц, и тут же голова его начинала кружиться от тошноты и звуков. Его мучала жажда и изжога. Он потер грудь в области желудка. На его ладони появился запах кислоты, и от нее прыщи сползли, а рука очистилась - через кожу прошла желчь и желудочный сок. Измазавшись ими до пят, родилось облегчение.   Он подошел к свисающей туше на канатах, безвозвратно поглощеный запахом свежего утра и меланхолии. Печень освежеванного, огромная, вываливающаяся как ей захотелось, нарушая анатомию, темнота и растущая мощь нового организма, Ему пришлись по вкусу.   В холоде пола ноги все еще соскальзывали в разные стороны на прогоравшем масле или - черт его знал - крови.   Он сел и попытался понять, куда теперь ему идти. Ведь случилось нечто важное. Его слова уже не были его мыслями. Слова принадлежали Ему, кому-то большему, что завладело человеческим телом. Внутри догарали остатки переживаний, боли, страха, беспамятсва и потерянного времени - неизвестность на всем проятжении,- закалялись кости - каркасу предстояло еще множество смелых превращений, ничто, уже случившееся, не будет даже тусклым, если сравнят его с предстоящим, оно, как пепел от сигареты - отход, обращающий на себя внимание в пепельнице, куда плюнули смачно слюной, но не будучи отброшенным куда-то вниз, - сердце прекратило душить Его, Он брал жизнь под контроль, Он обрезал ненужное и выкидывал из нее большее. И это было прекраснее всего, чем довольствовалось тело постояльца отеля, пока тот не попал в подвал и не встретил Его.   Кожа создавала Его. Его ощущения, желания, меняло Его прошлое и определяло настоящее, сколько бы Он не глядел на нее, глаза лишь производили самолюбование Кожи. Чем дольше, тем плотнее, пока кожа не стала Им. И эти узорчатые шрамы, эти плотности и эта отоностость - желанное, прилегающее, уже неснимаемое.

.doc

.doc

 

2.1.29.7

На пороге свежо дышалось. Постепенно сходила сонливость. Девушка осмотрела улицу: невысокие красивые дома, хотя и ветхо выглядящие, с большими высокими окнами и дверьми, что всретишь только в пригороде, некоторые с вывесками, какие-то - заколочены досками, площадка для игр, небольшие газоны, деревья, наподалеку лес - казалось, она в двух шагах от собственного дома.   - Неужели, я так и не смогла уехать? - испугалась она.   Закурив, не застегиваясь, девушка направилась к дому через дорогу от салона. Машина остыла под чернотой снега; время рассвета, но рассвета серого и холодного. Падал снег, он уже напрочь стер улыбчивость по опавшим листьям.   Когда она отошла от салона, изнутри за ней следил молодой человек, отогревшийся, раскрасневший и щеками, и носом - лет ему было не больше пятнадцати, - сев на диван у входа, смотрел он за ее быстрыми шагами, руками потирая джинсы на своих коленях. Дверью периодически хлопали подходившие все новые и новые служащие. На кухне стали готовить еду, туда же удалилась и полная девица, зализывая волосы и собирая их на макушке гребнем. Со столиков снимали стулья, несколько людей, кто в фартуках, кто еще в своей обычной одежде, протирали столики, мели и вычищали, носили каробки, подносы, стопки пепельниц и пачки салфеток, расставляли цветы и всякие прочие украшения. Из кухни донеслись первые ароматы - включили вытяжки - принесли ароматные свечи и благовонья. Тут уж зажгли и фонари на стене у входной двери и освещение на деревьях. На улице появился первый искусственный свет, погрузив остальные предметы и дома в серость - они сливались в груды забытого мусора, разделенные прохладой воздуха.   Девушка вошла в дом.   - Элисенда? - мужской голос из темноты позвал, очевидно, ожидая когото-то.   - Нет.   После недолгой паузы мужчина позвал вновь, только тише и с грустью:   - Все-равно, проходи. Я на кухне.   Она, вначе ступившая было на лестницу, вернулась обратно и прошла направо. В темноте кухни за ноутбуком сидел, подпирая голову обеими руками, сонный мужчина.   - Кто' эта Элисенда? - присев рядом на стул, спросила она.   - Женщина, о которой я сейчас пишу. Мать.   - И что с ней?   - У нее в курятнике - ангел. Старый такой, умирающий. И это чудо. Но, потом нам станет ясно, что чуда нет.   - Глупо как-то: ангел в курятнике.   - А о чем неглупо писать? Ты бы о чем писала, буть ты господином Габриэлем Маркесом? О войне? о людях? о снах? о жизни? может, об одиночестве? О чем?   - Обо всем этом. Я написала бы обо всем этом, господин Маркес. Ведь мне не известно, станет ли кто делать это вместо меня, захочется ли им?   - А что же дальше? о чем будут писать после того, как я напишу обо всем сразу, ты подумай. Ведь я напишу об этом так, чтобы ничего нового нельзя было бы сказать про них.   - Если бы я была Вами, я была бы счастлива, если бы после меня писали уже обо мне.

.doc

.doc

 

2.1.29.6

После того как дверь затворилась на ключ, женщина, в огромной клеенчатой куртке и неприкрытой грудью, в ночной рубахе подошла к стойке и стала готовить кофе в кофезаварочной машине: засыпала из банки зерна, хорошенько отмяла их, смолола, после аккуратно ссыпала в сито и кипятком залила полученную коричневую мякину. Эта женщина, явно разбуженная и разлученная с приятным миром грез, волновалась после встречи с дамой – директриссой, а еще оттого, что теперь будет бодрствовать до следующей ночи, и забудится сном в своей постели, откуда оказалась вызванной так неожиданно. Конечно, ей посочувствовал бы каждый честный человек, побывавший заложником подобных обстоятельств. Но вот она добавила сахара и сливок из малюсенького пакетика и скрипуче взгромоздилась на стул. - Ты чего-то рано…. – прохрипела она, кушая от чашки. – Ты чего? - Да так. Я, - сказать нужно было что-нибудь, похожее на правду, и потому она соврала, - я еду в больницу. - Что?.. Надеюсь, ничего серьезного? – В сопереживании она, все та же прежняя заложница обстоятельств, устало уничтожила вопрос, говоря, скорее, на манер человека, рассуждающего о том, что ему сообщили. - О, нет-нет. Это так. Осмотр. Доктор, - фамилия была незнакома никому в этом городе, она ее вспомнила из записной книжки, соврав еще раз, - он ждет меня на банальный осмотр. Хозяйка кафе закрыла глаза и покружила головой на шее, точно проверяя, мягок ли ворот куртки. - Хочешь кофе? А может, еще что заказать желаешь? Есть, вот, пирог, с орехами и патакой. - Нет. Кофе. - Кофе хорош… - потянулась она к ней, угощая. - Да кофе. Простой. - Без сахара? - Если можно… - Ну, безо всего, так безо всего. Женщина встала все так же скрипуче со стула и поднесла ей чашку вместе с кофейником. Она суетлитво оставила все на столике и вернулась обратно. Допив свой, она продолжала: - Пойду я. Ключи оставлю – отопри, пожалуйста, официанткам, они с минуты на минуту будут здесь. Скажи, я велела им открыть, а то, чего доброго, подумают на тебя плохое. Можешь и ключи им показать, если попросят. Я буду наверху, пусть поднимется кто-нибудь за всем, что им надо, или если непонятно что будет. А ты можешь оставаться, пока хочешь. – Она завернулась в вворот. – Холодно-то как там, вроде бы не потеплеет и к субботе. По телевизору так говорили. Ты смотришь новости-то? - О, нет. Не смотрю. - А… ну и правда твоя. Чего там. Но вот погоду, разве, - а так… Все, пойду я уже. Пойду. Женщина исчезла в лентах проема и смешалась с темнотой кухни. Улицу с трудом можно было рассмотреть в окна. Ветра не было – снежинки ссыпались вниз по вертикалям и покрывали сугробы очередными слоями белого. Играл радиоприемник – летали звуки джаза. Они сделались заметными как-то очень естественно, и девушка, одинокая после ухода всех, наслаждалась музыкой, которую никогда прежде нигде не слышала, и не могла узнать, кто играл . На этой волне можно , видимо, слушать исключительно джаз, и, казалось, еще никому не приходило в голову что-либо возразить против его медленных тактов, сопровождающих собой отдых и обед. Она пила по глотку кофе и с усталостью на веках следила за изменениями во дворе. На кухне кто-то тихо чихнул. Подумав, что так к ней может быть привлечено излишнее внимание, - ведь вот уже некоторое время она ничем себя не занимала, - ей ничего лучшего не пришло на ум, как раскрыть сумочку и покопаться в ней, стараясь изобразить поиски некоего, так неожиданно занявшего ее мысли, предмета. Первым попалось зеркало, – «не вариант, слишком уж тут мало света, и ничего, следовательно, в нем рассмотреть не удастся», – хотя столь логичные доводы могли прийти в голову ни каждому, но об отговорках думать следует в самом крайнем случае; так как внутри оставались лишь только фантики от конфет и бумажник, ее вниманием завладел он; вот и отсчитывают пальцы купюры, переворачивая их с изнанки на лицо. На весь процесс ушло, как ни странно, почти десять минут. Здесь были две, отделенные сложенным фантиком, значительные части всей суммы, приготовленные для покупки бензина, немного меньше, приблизительно, четверть остатка – на еду, еще часть – на непредвиденые расходы, остальное – кредитки, никак не способные выручить ее в городе. Она, обратив внимание на очередное быстрое движение за темным кухонным проемом, наспех закинула выложенное на стол, в сумочку и, напрягая губы, уткнулась в чашку. Когда к двери подошли, джаз по-прежнему летал в стенах кафе. Она отперла входную дверь, впуская первых служащих. - Снег? - Ого-го-го! Да еще какой! – полная девушка вошла первой, на ней была вязанная узорчатая шапочка и такие же, только монотонно-красные рукавицы. За ней вошел молодой человек без головного убора. Цвет его волос невольно привлекал внимание. Ведь существуют знаки, как следы в лесу, по которым охотник всегда определит, где может быть его зверь. - Снег у вас еще как-то терпится, а у нас – там почти ничего не удается разглядеть далее пяти метров: все бело. А этот, – она взяла у спутника пальто, – совсем, наверное, чокнулся: и без шапки, и без ничего. Оба пришедших стали поспешно угощаться кофе. - Тебя оставили нас встретить? – обернулась полная девушка, держа в однйо руке чашку, а другою подкручивая жалюзи. - Нет-нет, просто так случайно вышло, – честно призналась посетительница. – Я совершенно никого здесь не знаю, но хозяйка меня просила открыть, когда вы подойдете. Она наверху – если чего от нее понадобится, велела послать к ней. - Я бы никому чужому ключи не оставила, - с этими последними словами полная девушка отломила кусок пирога. Прожевав, она спросила, сдвигая крошки на край стола: - Ну, а ты как думаешь, можно ли доверить дом постороннему и совершенно незнакомому человеку? А если он не заслуживает такого расположения к себе? - Наверное, вы думаете, я здесь что-нибудь разнюхивала в отсутствие хозяев, так вот, уверяю вас, ничего подобного я себе не позволила. Да и вообще, почти все это время я дремала у себя за столиком, где и была, когда вы постучали. Мне и разговаривать-то неохото – устала. Она сидела против этих двоих, похожая на испытуемого при допросе, попеременно проверяя наличие в руках сумки и медлительности падающего снега во дворе. Замечания в ненадежности и возможных скрытых умыслах сильно тронуло ее эмоции, однако проявить их ей сил не доставало – она зло зевнула, на чем и кончила. Напротив, ее новая знакомая, пившая кофе крупными глотками, не прекращала своих вопросов, не обращая внимания на усталость, о которой говорила собеседница, верно увидев в этом одну одну лишь игру и исключительно высокомерное нежелание ясно показать истинное отношение и к ней, и к ее спутнику. Голос ее стал однотонным, смягчив давешнюю осиплость, и с этим же вместе трубным: - Может быть, нам еще что-то было передано? Или же прямо так просто: подняться, если что нужно? Хозяка же не могла не попросить сделать каких-нибудь приготовлений? - Послушайте, все, ею сказанное мне, я только что вам с точностью пересказала, но я ничего не помню ни о делах, ни о каких-либо других подобных ее словах. - Вот, значит, ты все же не помнишь? - Ну почему бы вам не спросить обо всем, интересующем вас , у нее самолично? Она едва держалась, чтобы в очередной раз не впасть в дремоту, отчего слова произносила нараспев.

.doc

.doc

 

2.1.29.5

Выходить из машины ей не хотелось. Вечер завершался, и она с удовольствием поспала бы. И все же то, что она совершила уже, не давало ей остановиться здесь, но и куда идет - она не догадывалась.   На улице сильно похолодало, трава была сплошь покрыта инеем.   - Удивительно, - она помяла ее, - как близко зима.   Над озером с недавних пор возник туман. Фонари очаровывали пустоту причала и воздух. Ей вспомнилась одна из встреч с Д. Тогда она курила на балконе в квартире их общих знакомых, долго думала, разглядывая свои ногти, и только в конце, убив вечер зря, они встретились, впрочем, оставшись до конца неразговорчивыми, хотя и много пили, больше - она, он же касался губ и морщился чудесно.   Закрывшись в пальто, девушка двинулась прямиком. На пути она рассматривала витрину закусочной, а вдали - узорчатые балдахины цирка-шапито, башню со шпилями с проблесковыми огнями и недолетевшие пока что так близко, чтобы столкнуться с нею, самолеты, а возможно, дирижабли или планеры с единственным пилотом, - в ее воображение они все разбились, крайне трагично: обыденно ужачно, траурно-дневно, новостейно и незаметно назавтра; пусть реальность и говорила об обратном, ее снова терзала тяжесть и захотелось плакать (и она не сдержалась) - и дома: красивые, высокие, с открытым видом на озеро - "как же красиво!" - думалось ей (она плакала и восхищалась красотой). И было поздно. Но, несмотря ни на что, девушка, в красивых туфлях, плакала, восхищаясь двойственностью вероятности быть живым для планериста и быть мертвым.   Войдя вовнутрь, она стряхнула несколько снежинок, сняла перчатки и села у барной стойки. В этот момент с проеме, завешенном тонкими полосками бусин, вырисовывается человеческий силуэт. Из помещения за ним выходит престарелая дама. Судя по всему, это руководитель салона. Она, вся в голубом, обращается к сидящей.   - Дитя, - как владеть этим салоном, момент назвать любого таким образом ей приносил неописуемое удовольствие. - Ты так рано.   Последние слова были произнесены необычайно утренне.   За дамой в зал выскочила еще одна фигура - держательница заведения, в котором все трое теперь встретились со все той же утренней душевностью, хотя открываться предстояло еще только аж через три часа. Так что обе женщины улыбнулись щекам подруг и распрощались, условно договорившись о чем-то простыми жестами.

.doc

.doc

 

2.1.29.4

Чем сильнее реальность выталкивала ее, крепчала в ней всеобъемлющая радость жизни. Ей действительно хотелось чувствовать себя живой. В эти минуты не было ничего, что могло бы заменить ей собственного существования. Воздух, вечер, вода, - они говорили с ней, и говорили о чуждости. Не их - боялась и отвергала она, наоборот: принимала с покорностью мула, которого бьет хозяин, но его суть такова, чтобы вести тюки, - совсем противоположное: ее - боялись и отвергали, казалось, звезды. Она шагнула, хватая воздух, а поймала неизмеримую сущность своего бытия. Нет, отвергать звезды не получится, не пытаться более ей принять отчуждение, можно только существовать, оказавшись ветром, который ловит эта незнакомка в своих дорогих красивых туфлях - о, как она очаровательна, какой зародыш жизни, какое молочное дитя! - и тогда ты увидишь, что звезды отвергают тебя как равную, гонят гравитациями, полями, супермассами, сжимают и выбрасывают, испаряя на границах, взрываясь от одно лишь вероятности твоего существования.   Она была жива и мертва. Отторжение окружающего мира, каждой вещи и животного делали ее живой. Захотелось, и превернулось - ничто не может быть отчужденным. Мир, ведь, она сама. Что угодно: бывшее или неизведанное - в любом ее вздохе. Она была и жива и мертва, и телом и трупом, и тем, что было, и тем, чего не было.   Споткнувшейся она помогла приподняться, погладила ее длинные волосы, поиграла с ними материнскими пальцами, уже не своими, а теперь - ее, прикоснулась к ее горячим грудям под плащем и забрала серость, сдавливающую сердце.   - Теперь!   Девушка вернулась в машину и издала истошный пригробовой вопль. Задыхаясь, стирая обеими ладонями слюну с подбородка, кулаками разбивая руль, крича имена и собирая волосы у своих красивых ушей, билась она над своим легким сердцем.

.doc

.doc

 

2.1.29.3

Глазами полными прошлых бесед смотрела она на воду, пытаясь пригладить волосы к красивым своим ушам. Озеро чернело за парапетом и тихие всплески слышались снизу, под причалом. На пароме собирались последние авто, разгулялся ветер, и все спешили, бегая как болезненные крючочки на фоне фонарей. Она помахала кому-то, но ее не увидели - ну и пусть, и не кому было махать же.   Паром застонал и множество людей и машин, вздохнув, распрощались с берегом.   В ближайшем кафе, пока смотрела телевизор, она съела два бутерброда и выпила пива. За столиком у окна сидела еще одна темная фигура и что-то ела со своей тарелки, врезаясь ножом в это нечто и становясь оттого более темной и угловатой - что есть, ребро шкафа. Все, кто мог молчали, рассматривая пустоты друг меж другом. Ни одной компании, ни одной парочки - только разные люди и окна. Занимая место у входа, теперь она с нетерпением ждала, когда ей заправят бак. Ее тревожили два желания: взять журнал и не брать ничего, а закатить глаза. Расплатившись, она вышла обратно на пристань. Здесь у нее не возникало этих терзаний, и, пошевелив ногою в туфле, она успокоилась. Пасмурно было, не как утром, и за это время ветер успел притащить листья - никак иначе, с ее двора, - красными клубками катившиеся за ней, становясь то на кончики изъеденных гнилью своих боков, то становясь мертвенно-зелеными, то оранжевыми, ловя, и плача на ее туфлях, точно родные малые дети, узнавшие, что остаются одни у чуждых родственников.   Музыку слушать она уже не могла. Вместо музыки хорошо пошел виски, и стало тепло ногам. Глаза растеряли большую часть прежних разговоров, а в ушах так приятно гудел отходящий паром. Она выудила из-за пазухи бумажный сверточек, покрутила его руками, оперевшись на руль, развернула и проглотила две капсулы.   Медленно накалялись фонари за окном. Она вышла и ее встретил ветер, и родные дети-листья накинулись на ее туфли, затеребили пальто, и, споткнувшись, она присела на колено, хватая пустоту руками, чтобы обнять их всех, все свое вечернее приемное семейство.

.doc

.doc

 

2.2.35

Вижу: в ближайшие полгода - нефть по $70, в ближайшие два года - Якубович скончается.

.doc

.doc

 

2.1.30

Прошло некоторое время. Молодой человек привык к темноте и уже не спотыкался о мусор на полу. Он пытался отыскать рядом дверной проем или хотя бы окно. Дрожа, потея и еще сильнее замерзая, хромал он в разных направлениях, пока вновь руки не касались одной и той же бесконечной стены. Он жалел, что не оделся тепло прежде чем вставать и выходить из комнаты. Сквозняк, на который он недавно посетовал, ни шел ни в какое сравнение с ледяным полом и кровоточашей ногой. И пахло тут, к тому же, отвратительно. Через какое-то время стало ясно, что выхода на этом уровне нет. Должно быть, он провалился в подвал.   Время от времени в темноте раздавался звук капающей воды. Он несколько раз уже на автомате впадал в беспамятсво, грезя теплым чаем, поездкой за город на пикник, когда плавно эти грезы превращались в него самого, сидящего на диване, смотрящего в окно на цветущие кусты жасмина, как вдруг он просыпался и начинал двигаться, пытаясь согреться.   Больную ногу он как только мог сильно стянул рукавом пижамы, и если бы сделал это сразу, то сохранил бы много сил. Его тошнило, хотелось пить. Большая кровопотеря, подумал он, засыпая, оперевшись о прежнюю стену.   После очередного пробуждения, кое-как поднявшись, он сдвинулся в сторону, наткнувшись тут же на груду каких-то ящиков, упал в них, поранив лицо и шею, из последних сил растолкал хлам со своего пути и двинулся на звук капель. Под ногами хрустели битые стекла, а невидимые острия железяк резали его пятки и голени. Пару раз наступив на гвозди, он взревел так громко, что чуть не упал в привычный обморок от своего же голоса. Он желал этого отчаянно, но все же часть его, продолжающая бороться, не позволила спастись таким приятным способом, делая боль еще резче, понятнее, ближе, до той степени, что ее невыносимость превращалась в ощущение присутсвия крови в этом мясе, из которого она вытекла. Гвозди он вырывал ногтями, совершенно уже не надеясь на лучший исход.   Он слушал тихую музыку, напеваемую им самим, и шорох падающей воды.   Однажды на лугу он видел, как зверь, упавший в колодец, постепенно захлебнулся, не найдя пути спасения.   Остановившись, где, как ему казалось, источник звука, он вначале почувствовал запах масла и, проведя пальцами по полу, убедился, что это именно оно, а не вода - маслянистое пятно не замерзло.   Но звук, который он принял за несбывшуюся воду не был тем, чем почудился его разбитому сознанию. Сверху к нему, пока он растирал меж пальцев жирное пятно, спускалось нечто, и звук ритмичного движения напоминал ему капание. Сделав пару шагов назад, наступив вновь на стекла, молодой человек замер, лишенный окончательно сообразительности и дезориентированный. Распухшая левая щека, пылающая от ссадин шея, сломанная и промерзшая насквозь нога не давали ему возможности думать и принимать решения. Все, на что хватало сил он сделал. Он стоял и пытался понять, что происходит в темноте перед ним. Ужас стал его основным чувтвом. Не выдержав боли и напряжения, он упал в лужу масла.   - Ты знаешь, почему я появился здесь?   - Нет. - Сказать хотя бы еще одно слово ему не удалось.   - Подними. - К его голове упал коробок. Это были спички. И он быстро понял, зачем ему их кинули.   - Только так можно пройти через это. - В темноте послышался легкий хруст и вздох, тянущий шершавый воздух сквозь ноздри, точно лошадиные. Кто-то там сделал жест, означающий беприкословное следование инструкции. - Зажги спичку и подожги масло.   Молодой человек поджег себя, и пока огня становилось все больше, он смотрел на Того, Кто был перед ним. На красных канатах, сплетенных из веревок, спущенных сверху, из множества проемов (одним из которых был вход и в его комнату высоко-высоко), в метре над ним висел Он, и груз его тела держали трехметровые безобразные серые крылья, перья в которых переплетались с веревками. Его белое жилистое тело, освещаемое огнем снизу, прочерчивало в воздухе гиганскую тень, в торой постепенно исчезали отростки крыльев, мокрые, дышашие, тяжелые, вычурные и не годные ни для чего, а потому, Он и висел на них, чтобы не запутаться и не задохнуться по тяжестью их трубовидных, печально оголенных очинов. И единственно живым и здровым были рваные раны на спине, от которых, еле различимый, поднимался теплый пар. Образ этого существа походил на огромой длины веер с сотнями струн, крепящимися в комнатах наверху и жалким куском плоти, болтающемся над полом.   Постоялец уже не чувствовал прежней живящей тело боли. И не был даже ужасом, узнавшим, как не одиноко его бытие. Огонь казался теперь бурлящими зарослями белого утреннего жасмина, дурманящего и жгуче белого. И когда масло выгорело вместе с его кожей, Тот взял его за плечи, приствил к себе и серыми глазами посмотрел сверху:   - Теперь!   Молодой человек проткнул костями своих обугленных пальцев Его грудь и рванул на себя ухваченный комок Его мышц. Кожа Подвешенного сползла очень мягко, начав надрываться на спине, от теплых ран, и упругие ребра, переходящие в кости крыльев, только помогли этому - слишком тяжелыми они были; канаты буквально вырвали освежеванное тело, как только спереди им помогли силой - под ноги молодому человеку заструилась кровь.   - Кожа примет твои ожоги и срастется с телом. Теперь Она твоя.   Он смотрел на обгорелого человека с завистью и одновременным сочувствием.   Молодой человек медленно втискивался обеими ногами, затем руками и торсом вовнутрь скользкой тонкой ткани, ошущая как его кровь превращается в кровь Подвешенного. Прикасаясь, кожа тут же прилепала и врастала сосулами в обугленное тело. Стали заметными ногти, веки, мышцы на животе и пупок, ягодицы и гениталии. Кровь воссоздавала его тело, а кожа - его сущность. Он растер ее на лице и последними соединил два клока на лопатках.

.doc

.doc

 

2.1.29.2

Видеть женщину на скамейке на пристане - поразительно, и так красиво. Хрупкий свет, оранжевый, ведь утро мы задумали вот только-только. И скрип греющегося металла, усадка высоких железяк, редкие голоса, но с каким эхо - грохочет каждая буква, высреленная за три километра на тот берег.   Одинаково, как красиво видеть крупную ежевику среди паутины с дохлой мошкой, или, запрокинув голову, головокружиться смешанностью дубов, берез и кленов в чаще леса - эти окружающие ее кованые фонари, аэростат, флюгеры, серые мелкие, мокрые, остроперые птицы, эти непонятные вещи и сооружения - вокруг нее, - всегда имеющиеся где бы ты ни был, но создающие специфический пейзаж, ее волосы - толи ухоженные и покрашенные, в аромате духов, толи неаккуратно спрятанные от солца.   Время пристани - подумалось вот - пристало к ней, владеет ею. Оно хочет запомнить себя и ее, сделать снимок на память, быстрые фотографии - bistro! bistro! - и вспышки сквозь тучи освещают фигуру на лавке то справа, пробившись косо, то в анфас, или трубя столбом света прицельно.   Воздух - он как парной, заоконный, мощный. Ни один штангист в истории не осилил бы своими крепкими легкими этой мощи. И вот как уж тут взяться за его? поднять такую тему.   А кругом - горы, промерзлые, ведь это лишь кажется, что тут тепло - то вина сосен и зимних трав, но сверху стекают к озеру тучами холодные приливы.   Небольшой городок, где даже не все еще вышли из домов, ловко накрутив шарфы.

.doc

.doc

 

2.1.29.1

Прохладным утром она выглянула на балкон и осмотрела улицу. В пепельнице еще дымилась сигарета. Сон не отступал, но спать она не могла. Со второго этажа, ее спальни, лужайки перед домом почти не было видно из-за предрассветного тумана. Перила баллюстрад испещрило каплями росы, светлыми как призрачные солнца, отчего хотелось как можно скорее вернуться в комнату и выпить.   После полбутылки виски и приведенных в порядок - в процессе - ногтей, она накинула плащ, и оказалась во дворе. Конежно же, ключи падали, она поднимала их и разбиралась, что да как, но потом на качелях думала, как глупо себя повела, и надо было попросить Д. отвезти ее на пристань.   Конечно же, она не вернулась обратно в их чудный дом, а затем и вспомнила, как слышала его машину раньше утром. Тогда еще накрапывал дождь, и пахло соснами, и на столике у окна тянулись из вазы на улицу пунцовые герберы. И она встала и вышла на балкон.   Листва недавно опала: быстро, как-то странно, даже не все птицы улетели, не все люди - повыходили из домов. Листья позастрявали в кирпичах, в шланге, брошенным вечером, в оконных рамах и под дверью гаража. Точно со всех соседних дворов - у них на лужайке.   - Какая же ты, листень, красивая. - Протянула она вслух.   В дороге начался дождь. Она слушала старый джаз и пару раз останавливалась, чтобы пописать на заправке.   - Чудные духи.   - Это натуральная мирра и немного женственности, - закрывала она окно.   Возле пристани она по-особенному, как умеют те, у кого есть свои секреты и которые никогда не узнают чужих, зашла в цветочный. Там женщина в свитере и с цепочкоочковыми глазами улыбалась ей, сама где-то в зарослях декоративных пальм, монстер, драцен и огромных белых цветов, подрезая и заворачивая букетик. Впрочем, она отказалась от обертки. Он уехал - их связывали красные герберы, которые были ей безразличны. И только из-за своего безразличия она купила их еще больше.   Конечно, герберы.   Она сидела на скамейке и клевала носом, неуклеже, в наспех накинутом плаще, видимо, согреваясь в нежных и таких длинных красных лепестках. Нет, ей не хотелось спать и она была пьяна. И не замечала, как рассеивается туман, и огромное озеро глядит на нее издалека каждой сосной, елью, птицей и тиной со дна, такое большое и замечательное, потому что по нему ходит два раза в неделю паром.

.doc

.doc

 

2.1.28

Под его ногами рассыпалась лестница. Он провалилися, да так сильно ударился о холодный неровный пол, что откуда-то потекла кровь, а дышать получалось через раз.   Его комната оказалась этажами шестью выше, и только по слабому красному свечению вверху, он понял, что находится все еще в прежнем доме. Однако, внизу - куда он рухнул, словно мусор, сметаемый огромной метлой, сломав, по всей видимости, ногу - все напоминало ему заброшенный ангар или недостроенное многоэтажное здание. Он оказался в абсолютной темноте и холоде. Ногами, держаться на которых у него едва получалось от боли, он скользил по гололеду, и кровь, не переставая, продолжала стекать по его пятке, вмерзая в пол.   Он понял, что ужас отнюдь не рождается из одиночества и темноты, не скрывается в холоде и не приносится болью. Это лишь чувства. Ужас же есть неожиданность чужого бытия. Появление еще одного. Чего-то, что не ты сам. Ожидание, что оно все же реально, и появится, что у него есть, как и у тебя, способность проявить волю - вот он, ужас.

.doc

.doc

Sign in to follow this  
×