Jump to content

Заметки.doc

Sign in to follow this  
  • entries
    241
  • comments
    349
  • views
    31,202

About this blog

Дневник поделен на категории, каждой из которых соответствует определенный номер. В категории сообщения имеют так же порядковый номер. Если сообщение имеет одну тему с другими из этой же категории, его порядковый номер состоит из трех цифер (чисел),

Entries in this blog

 

3.34

Интервью с Жаном-Клодом Эллена (штатный парфюмер дома Hermes).   - Господин Эллена, пожалуйста, опишите себя десятью - или менее - словами.   - Улыбчивый человек, который предпочитает слушать, а не говорить.   - Если бы Вы могли пообедать в компании двух гостей - ныне живущих, уже почивших, исторически существовавших или вымышленных - кто бы ими были?   - Друзья, совсем не знаменитости.   - Ваше первое воспоминание, связанное с ароматами?   - Мне - около четырех лет. Кухня. Запах буфета, хранящего печенья.   - Ваша муза?   - Жизнь.   - Всегда ли источник Вашей креативности находится внутри или же существует сила, значительно превосходящая Вас, которая порою вторгается в процесс творчества?   - Да, внутри меня. Я верю, что человек - мера вещей.   - Любимая пища?   - Трюфель.   - Кто из художников восхищает Вас?   - Сезанн.   - Книга, которая Вам запомнилась?   - "La Nouvelle Grille" Анри Лабори (и фильм на ее основе "Mon Oncle d’Amеrique" Алена Рене).   - Кто вы по гороскопу?   - Кот! (Я только что придумал). На самом деле господин Эллена - Овен (прим. Michelyn Camen).   - Последний сон, который Вы помните?   - Вчерашней ночью. Он о лекции, которую я готовлю, и с которой возникли сложности.   - Великий парфюмер Эдмонд Рудницка был Вашим наставником. Не могли бы Вы рассказать какую-либо историю, характеризующую его как человека и Вашу дружбу с ним?   - Анекдотом может показаться спор, имевший место меж нами. Началось все с понятия "Красота". Для него - это понятие универсальное. Для меня - культурологическое. Понятие универсальности исходит из платонизма. Мое же основано на культуре и традициях. Меж нами шла ожесточенная дискуссия по этому поводу, затрагивавшая философию, социологию. Это было захватывающе!   - Ваш любимый ингредиент или молекула?   - Таких нет. Все материалы - это мой мир, инструменты, с помощью которых я создаю истории.   - Аромат, который Вы мечтаете создать?   - Духи Ветра.   - Какое из 5 чувств (вкус, зрение, слух, кинестетическое и интуиция) влияют на Вашу работу сильнее других?   - Кинестетика, как наиболее близкое к обонянию, потому что точно также - интимно.   - Многие Ваши композиции описываемы как "прозрачные". Что означает данное качество для Вас?   - Я стараюсь избегать загадочности и не усложняю. Я предпочитаю ясность и понятность. Быть понятным - значит уметь дарить радость.   - Еще пять лет назад Вы были известны лишь небольшому кругу людей индустрии. Сегодня Вы знамениты. Думали ли Вы когда-то, что станете столь широко известной личностью, как рок-звезды, которые, кстати, носят Ваши творения?   - Нет, это все "вне меня". Я лишь рад, что мои работы, мои творения помогают парфюмерному искусству быть обсуждаемым.   - Как Вы считаете, почему в последние годы ощущается явная нехватка настоящих мужских ароматов, несмотря на это, 78% мужчин носят парфюм?   - Я не соглашусь с этим. Ароматы, такие как мой Terre d’ Hermes, Fahrenheit от Dior, Grey Flannel от Geoffrey Beene или Pour Monsieur от Chanel - прекрасны. Так же я предлагаю мужчинам носить ароматы, которые могут быть охарактеризованы как более женственные, что значительно расширяет выбор ароматов, и это уже тема отдельного разговора.   - Некоторые утверждают, что Вы предзнаменовали эру "унисекс" своим ароматом Bvlgari Eau Parfumee au The Vert. что Вы вообще можете сказать об подобных ароматах? Это дополнительный вид духов или же лишь извинения, прикрывающие отсутствие новых мужских ароматов?   - Я не использую слово "унисекс", а предпочитаю "для всех". На самом деле, если понимать парфюмерию как искусство - а я именно так считаю, - очевидно, что духи предназначаются для всех и для каждого из нас, точно так же, как любое художественное произведение. Определения "мужской"/"женский" являются экономическими, не творческими. История парфюмерии культура говорят нам, что духи не имеют гендерных классификаций.   - Hermеs является одним из величайших брэндов всех времен. Многие говорят, что Вы - один из величайших парфюмеров всех времен. Такое положение предполагает борьбу?   - Нет, это по-настоящему случайное совпадение, а я являюсь выразителем сути Hermеs.   - Каждый аромат Hermessence строится вокруг одного компонента. Например, Brin de Rеglisse - лаванды. Вся линия задумана как переосмысление и изобретение ингредиентов. Какой из них был наиболее неподатливым в работе и почему?   - Каждый из них - это вызов, очень приятный вызов. Но, если отвечать на ваш вопрос, я бы сказал, что это - Paprika Brasil, в котором я пытался создать реальное ощущение жгучего, горячего перца на языке, которое не является обонятельным, изначально.   - Мне хотелось бы больше узнать о салицилатах, использованных в базовых нотах Vanille Galante; так как я смогла распознать их, мне показалось, что они скорее структурируют парфюм, нежели являются арома-компонентами. Если это так, как они меняют аромат остальных компонентов?   - Салицилаты - семейство компонентов, которые, действительно, не просто создают запах, но и взаимодействуют со структурой духов. Я считаю, что структурирующие компоненты – это те молекулы, которые создают основу аромата. Такие ингредиенты, как пачули, гвоздика, кумарин, фенилэтиловый спирт представляют собой компоненты, создающие форму аромата.   - Ваша цитата из New York Times: "«Когда я пишу духи, запахи – это слова», - сказал он. «И с их помощью я делаю историю. Есть дыхание, а есть движения грудной клетки, так же и со словами в предложениях. Духи, прежде всего, - это ментальные конструкции»". Расскажите об ароматах в определениях языка.   - Это означает, что запахи – это слова, слова, с помощью которых я пишу (очень важный для меня глагол) некий текст, и это характеризует мое понимание парфюмерии. Я считаю, что духи являются языком культуры, а не универсальным средством, которым становится сегодня музыка. Существенной необходимостью является то, что для понимания ароматов необходимо учиться воспринимать запахи. Они нам могут нравиться просто так – без осмысления, но в этом случае, аромат не доставит настоящего удовольствия. Я бы хотел, чтобы мой язык ароматов был гармоничным, приятным для «прослушивания», потому что он лишен крайностей и не стремится быть шумным или кричать. Ведь не даром французский язык – это язык любви.   По материалу интервью Michelyn Camen. перевод (с) мой.

.doc

.doc

 

3.33

Предлагаю Вам мой вольный перевод интервью с парфюмером, чье творчество я не просто признаю, но и считаю эталоном простоты и невероятно проникновенной чувственности к миру запахов - Бертраном Дюшафором (интервью в сентябрьском номере "Тhe perfume magazine", автор Мэрлен Голдсмит, 2011). Он вновь затрагивает тему Простоты, которая есть основа прекрасного в мире, с чем я полностью согласен. Порою в поисках именно простоты приходится идти чрез самые густые терни, сложнейшие ассоциации и эксперименты с материалами, отбирая постепенно те, которые будут в букете говорить о самом важном.   - Вы любите путешествия, и они вдохновили Вас на создание нескольких знаменитых ароматов, таких как Timbuktu и Dzongкha. А как происходит процесс перехода от путешествия к готовому аромату?   - Этот переход состоит в том, что путешествия являются одной из действующих сил вдохновения. На создания Timbuktu меня вдохновило Wusulan (древнее благовонье, передаваемое от матери - дочери в регионах восточной Африки, оберегающее и притягивающее истинную любовь), а Dzongкha был создан под впечатлением от обрядов буддийских храмов Бутана. Эти ароматы были созданы мною как некий осмысленный опыт моих путешествий, совершенных в эти страны, но, конечно же, это не единственный источник вдохновения.   - У Вас, определенно, особые отношения к буддизму и африканской культуре. Продолжает ли это влиять на то как и что Вы создаете в данный момент?   - Абсолютно. Со временем я все более и более проникаюсь идеей спокойствия и простоты, которые присущи как африканской культуре, так и буддизму, несмотря на то, что это абсолютно разные культуры, как в манере их мышления, так и в повседневной жизни. Создавая аромат, я стараюсь проработать в его формуле четкость и действенность этих идей. Я стараюсь достичь в ней равновесия через абсолютную простоту создания, что вовсе не означает, что это само по себе просто. Простота, как раз, самое сложное в процессе творчетсва, к чему можно стремиться. Простота - это не то, что дается без усилий.   - Помимо того, что Вы парфюмер, Вы еще занимаетесь фотографией и живописью. Влияют ли эти увлечения друг на друга в процессе творчетсва?   - Немного. Я сказал бы даже все менее и менее, ведь нет ничего более относительного, чем влияние.   - В каком стиле Вы сейчас пишите картины?   - Мне нравится работать во множестве стилей. Но сейчас я стараюсь отойти в сторону большей абстрактности.   - Если бы Вас попросили выбрать самую любимую песню, какой бы она была?   - Несомненно, песни Фредди Меркьюри "Thе show must go on", "You don't fool me"; "Weird fishes", "There there", "Give up the ghost" Radiohead и "Psуche", "Flat of the blade" Massive Attack. А так же "Heroes" Дэвида Боуи и "San Jacinto" Питера Габриэля. Однако, я не упомянул еще много замечательных песен!   - Есть ли у Вас любимая классическая американская песня?   - В принципе, нет. Мои самые любимые американские исполнители относятся к джазовому направлению и соул-музыке. Колтрейн, Арчи Шип, Маилз Дэвис. Есть прекрасный американский джазмен - Билл Эванс, чья композиция "You must believe in spring" является доля меня образцом гения.   - Слушаете ли Вы музыку во время работы?   - Постоянно. Она неиссякаемый источник вдохновения для меня как парфюмера, художника, писателя и фотографа. Музыка - это всепорождающая энергия.   - Сейчас Вы заняты в The Different Company. Вы можете рассказать, над какими новыми ароматыми сейчас Вы трудитесь?   - Работа на TDC нечто совершенно новое. Сейчас я работаю совершенно в другом направлении, нежели до этого, но эта работа так же интересна для меня, как и работа над Eau d'Italie. Я бы сказал, просто это новый вызов для меня. Я заполучил два различных вида уда для работ с этим брендом. В ней я хочу затронуть нечто сказочное, создать прекрасную легенду... сказку, в которую хотелось бы полностью погрузиться.   - То есть Ваше творчество вышло на новый виток развития?   - Да, я очень надеюсь на это и желаю этого. Для меня это и вызов и, одновременно, цель. Я постоянно ищу новое и очень озабочен тем, чтобы не повторяться в творчестве. Это мой самый большой страх.   - Есть ли что-то, новое или уже использованное в Ваших предыдущих работах, к чему бы Вы вновь хотели вернуться и переосмыслить?   - Конечно же! У меня множество идей, которые я воспощаю в различных вариациях в парфюмерных аккордах и которые мне очень хочется донести, в конечном счете, до моих поклонников. И в то же время, как я и сказал ранее, я хочу развиваться и работать в новых направлениях: концептуально и более абстрактно, играя словами, мыслями и различными взаимосвязями (несмотря на то, что, как и говорил, я избегаю любых отсылов к чему бы то ни было). Работа здесь для меня заключена в некотором роде азарта, с одной стороны, и в следовании основной идее - с другой.   - Создавая аромат, Вы черпаете вдохновение в духовности, полете фантазии или же в мастерстве и научном знании?   - И в том, и в другом. О духовности я говорил, отвечая на второй вопрос. А опыт и практика - дают мне возможность подходить к созданию ароматов с точки зрения научного подхода. Множество экспериментов и всевозможных попыток создания аромата, которые я предпринял в прошлом, позволяют мне строго контролировать окончательный результат в каждой ноте и аккорде аромата, даже тех, которые кажутся авантюрными. Этот риск и время для меня являются самыми важными критериями оценки, которые, в конечном итоге, и оказывают наибольшее влияние на то, как именно можно достигнуть самых прекрасных ароматических аккордов и нот. Именно таков путь, что я избрал, чтобы достигнуть духовности.   перевод (с) мой.

.doc

.doc

 

3.31

" - Я соорудил свой дом, такой же, как все остальные. Сделал мебель и всю эту утварь. Вспахал поле, которое новые люди, лиц которых не вижу, вспашут лучше меня. Могу показать тебе кое-какие вещи. Я последовал за ним в соседнюю комнату. Он зажег лампу, также свисавшую с потолка. В углу я увидел арфу с немногими струнами. На стенах заметил квадратные и прямоугольные холсты, где преобладала желтая цветовая гамма. - Это мои произведения, - объявил он. Я осмотрел холсты и задержался у самого маленького, который изображал или напоминал заход солнца и заключал в себе какую-то бесконечность. - Если нравится, можешь взять его в память о будущем друге, - сказал он своим ровным голосом. Я поблагодарил, но мое любопытство привлекли другие холсты. Я не сказал бы, что они были белые, но казались белесыми. - Они написаны красками, которые твои древние глаза не могут увидеть. Руки мягко тронули струны арфы, а я едва различал отдельные звуки. И тогда-то раздался стук в дверь. Одна высокая женщина и трое или четверо мужчин вошли в дом. Можно было подумать, что все они родственники или что всех их сделало схожими время. Мой хозяин обратился сначала к женщине: - Я знал, что сегодня ночью ты тоже придешь. Нильса случается видеть? - По вечерам, иногда. Он все еще весь поглощен художеством. - Будем надеяться, что сын успеет больше, чем его отец. Рукописи, картины, мебель, посуду - мы все захватили из этого дома. Женщина трудилась вместе с мужчинами. Я стыдился своего слабосилия, почти не позволявшего мне им помогать. Никто не прикрыл дверь, и мы вышли, нагруженные скарбом. Я заметил, что крыша была двускатной. После четверти часа ходьбы свернули налево. Неподалеку я различил что-то вроде башни, увенчанной куполом. - Крематорий, - отозвался кто-то. - Внутри находится камера смерти. Говорят, ее изобрел один "филантроп" по имени, кажется, Адольф Гитлер. Страж, чей рост меня уже не удивлял, открыл перед нами решетку. Мой хозяин шепнул несколько слов. Перед тем как войти внутрь, он попрощался, махнув рукой. - Опять пойдет снег, - промолвила женщина. В моем кабинете на улице Мехико я храню холст, который кто-то напишет ... через тысячи лет ... материалами, ныне разбросанными по планете."   Хорхе Луис Борхес, "Утопия усталого человека".

.doc

.doc

 

2.6.19

Жизнь Татьяне Никитичне прервалась утром среды. Жизнь, какой она ее знала, склеила ласты, и именно в этом выражении Татьяна Никитична увидала самосуть бытийную.   Она схватила телефон, набрала Тему и, рыдая, сказала, что любит его - любимого Тему.   - Черт побери, трижды етить твою мать! - стала она ругаться и бросать медленно трубку. Но та, по закону физики, быстро падала.   Упала. Упала на стол, и покатилась по полу. И повисла на шнурке. На зеленом проводке, откуда кричал Тема: "Алло! Алло!"   Татьяна же Никитична села на околотелефонную кушетку. Кушетка была мягка.   Женщине взбледнулось по лицу наотмашь, и не помогла алая помада. От жара помады лицо, со стороны, только и казалось по-настоящему взбледнувшимся.   "Алло! Алло!" - не утихала висящая перпендикулярно трубка.   Татьяне Никтичне сделалось все перпендикулярным, угловатистым - или угло-ватным? - и совершенно черно-белым, как когда-та глубокому ее родственнику, Льву Николаевичу, кошмарило в горячке квадратом.   - Ах, Наташка, Наташка, - гладила она фотокарточку. - Ах, Наташенька, - и опять гладила гладко.   - Ах, Земфира, Земфира, - охала она в такт песенки. - Ах, Земфирушка, - точно охала, словно по нотам, безутешная Татьяна Никитична.   - Ах, Маринка, Маринка, - листает она томик стихотворений. - Ах, Маринушка! - навзрыд листает томик стихотворений, распрощавшаяся с жизнью, какой она ее знала, безутешная бледноликая Татьяна Никитична.   - Ах, девчонки-девчоночки, да что же так, да как же эдак?! нет Бога нашего, Господа, нету его, а есть я только, вот ведь, - я, безутешная! безутешная я Татьяна-Татьянушка... А я есть... Охохошеньки! - навзрыд. Бледнеет ярче прежнего, того и гляди мелом обернется! - Все слова-то - мои, - охает уже почти сразу всякая, какая только можно, Татьяна Никитична, - все словечки.   Поперек горла мне! Перпендикуляры!

.doc

.doc

 

2.6.18

В обед Д. пошел в кафетерий. Подвинул изогнутый стул к углу и сел так, как ему хотелось.   Дело было во вторник.   Первым в заказе он съел пестрый салат, скинув одну лишь верхнюю петрушку, за ним - рассольник без хлеба, следом - биточки в густом соусе с гарниром, четвертым делом - пять сырников в сметанной подливе, выпил чаю, закусил приятной мыслью о растущем в парке дереве и скачущей на нем свободной живности, закрыл глаза, округлился животом, потупел от пищи и стал невыносимо довольным - словом, все, как ему хотелось.   Последним в его обеде появился господин Кочерга, сплетник, окруженный никем. Он на ходу осмотрелся в пустых блюдах, сел, распустил пуговку у рубашки, склонился и кивает:   - Д., а Вы знакомы с Н. с тридцать восьмого? Нет? Ну так я Вас представлю ему. О них с супругой отзываются как о знатных детозаводчиках, представьте, - кивнул и подпер левый бок рукою так, как ему хотелось.   Вторник - хороший день, чтобы все делать так, как хочется.

.doc

.doc

 

2.6.17

Вы же помните:   Так беспомощно грудь холодела, Но шаги мои были легки. Я на правую руку надела Перчатку с левой руки.   - Ну, да, Вы как-то упоминали, что были одно время в восторге от обэриутов. И читали, и читали. А что - Вы говорили - что Вы все читали и читали-то?   - Письма.   - Да, точно. А Анну Андреевну зря обидели… она... она же... нет, зря, - распечалилась Татьяна Никитична, разуютилась быстро, подошла к секретеру и чихнула дважды. Два раза подряд чихнула в нос! Неслышно. Почти не чихнула, а дрогнула, точно в ознобе.   А Авдотья Андревна худо кутается вся.   Но Татьяна Никитична ощущала себя в тепле и сытой. На ней были белые перчатки крупной оренбургской вязки. Оттого-то и цитировала Авдотья Андревна ей Анну Андреевну. Но Татьяна Никитична (с недавних пор уже не уютная - ба!) сейчас - вот опять и снова ведь! - припоминает ей переписку Хармса с Введенским (видимо от напавшей меланхолии по Анне Андреевне), как если бы она просила бы себе кофе, а та в ответ - вот те здраствуйте, дедушка Женя и бабушка, Юрьев день! – как пахнет кокосом, как пахнет кокосом...   - В который раз уже! – вдруг не сдержалась Авдотья Андревна, и – клац! – гремит красивыми своими ключицами, роняет на них крепкие бусы свои.   - Что такое? Что с Вами? – набивая трубку жасминовым табаком и смородиновыми листьями, косится на ее красивые ключицы Татьяна Никитична – не перелом ли, нет ли фрактуры женскому телу?   А Авдотья Андревна дерзко:   - Если бы чай был, и вечер, а не кофе и вот это, что здесь теперь, Вы бы с Богом говорить могли, как у известного сетейного персонажа.   - Это Вы о том, которого мы сегодня утром встретили у лифта? – закатывает глаза откровенная Татьяна Никитична и думает, что она – кот Льюса Кэрролла: такая же уютная - вновь! - большая, мудрая и выдуманная.   И все бы ничего, и все так и могло бы оказаться, но история эта правдива.

.doc

.doc

 

2.6.16

Случилось вот что.   Дедушка Женя никак не мог найти себе места и весь исстрадался.   Он звонит с этой сердечной болью в ЖЭК. Но там на звонок не отвечает ни один человечишко.   - Бестолковщина, ты! - кричит на телефон ветеран.   Что тут началось!   Он нарядился в свой пиджак с лацканами и пододел под него глаженную тельняжечку, да обул добротные штиблеты на босу ногу, а на голову - бейсболь, а на лицо - усы, а в усы - цигарку, а к цигарке - полфунта бывалой удали, и вышел вон из дому. А потом остановил тростью автобус и еще вежлив был с широкой кондукторшей, и вдобавок ехал молча, и не уснул за нею с храпом, а вышел самым первым, да ко всему этому - на нужной ему остановке, а у Храма - размашисто крестился, а у кустов - утвердительно помочился, а у ларька - перекусывал сочным пирожочком с ливером.   Но и ларек, и кусты стоят на храмовой площади, и когда налетел на него благовест, дедушка Женя вновь воодушевленно крестится пирожковой попкой, да знай себе шепчет: "Спаси и сохрани. В отца - лыси'ны. Спаси и сохрани. В отца - лыси'ны. Спаси и сохрани. В отца - лыси'ны", - прицокивая дрожжевым мякишем на нёбушке.   Но никак не находит себе места.   И возвращается в квартиру, и пьет много воды, чтобы пережить жирноту ливера, а потом как-то так ложится на диван, пришептывая: "Прости, Господи, дурь", - и большим пальцем находит такую какую-то щелку меж подушек, где прохладно и приятно, что, в результате - вот тебе на! - обнаруживает свое место.

.doc

.doc

 

1.32

Кундера - просто чародей смысловой эквилибристики. Он, как ловкая проститутка, пока ею наслаждаются, утягивает последние деньги из сброшенного перед нею пиджака, и даже еще чудеснее как раз то, что ты наслаждаешься, обнаруживая пропажу, ни сексом, ни красотой, ни властью - пусть недолгой, - а своею детской беспомощностью.   Его "несмертность", бессмертие, так тонко, что стоит и здесь и сейчас, и сразу до и после каждого предложения. Кольцо текста и кольцо мысли, в котором начало, середина, и все пересекающиеся в бесконечности параллели пересекаются именно в нем, хотя как раз это, он всячески отрицает и внушает, что читатель - источник мысли. Его бессмертие - это оживление автора, похороненного в ХХ веке.   Бессмертие возможно для того, кто знает о прошлом. Того, кто готов знать прошлое, уже видят на горизонте там, в этом прошлом, как пророчество, но его так же будут помнить, безусловно, и как пророка потомки.

.doc

.doc

 

1.31

Время, как говорил Аристотель, вещь, о которой невозможно говорить, – вот над чем она размышляла, перескакивая со строчки на строчку очередной докторской заметки в журнале, посвященной имагологии. «И что это вообще такое? Кто занимается имагологией?» - подумала она, прежде чем следующая более головокружительная мысль заняла ее сознание.   - Люди, действительно, обращают внимание на что-то по-разному.   «И как хроший писатель, Кундера, несомненно, является психологом, чему, как известно, не научиться. В отличие от умения писать романы», - какой апломб. – «И важно, что оригинальное название его романа «NESMRTELNOST», невозможно перевести ни на какой язык, даже самый богатый, не утратив эту выразительность звучания слова».   В окне мелькали голые ветви, рыхлые грязные снега на обочине, и солнца становилось совсем мало.   «Читатель, погруженный в повествование, способен обнаруживать в повсеместно и в каждой фразе мудрость, такую прочную и настолько же плотную, что, проваливаясь в текст, постоянно физически ощущаешь свои падения телом, и оно, тело, ударенное, все умудреннее и умудреннее, все более хитро и исподтишка, болит и то и дело вынуждает нас остановиться, чтобы дать себе отдых, заживить каждый синяк и шишку, набитую о прочные каменистые породы опыта жизни, которую Кундера толи проживает сам в романе, толи заставляет нас прожить вместо себя, крепко-накрепко въедаясь, вшиваясь и срастаясь в своем тексте с каждым прошлым, настоящим и будущим, словно колдун, отбирающий чужую жизнь, чтобы не дать завершиться своей.   «Если еще припомнить, что венгерские интеллектуалы, восставшие в 1956 году против русской Империи и открывшие путь первой великой антисталинской революции, называли себя в честь поэта «кружком Пётефи», то нам не может не прийти на ум, что своими привязанностями Беттина присутствует в длительном отрезке европейской истории, который простирается с восемнадцатого столетия вплоть до середины нашего. Мужественная, упрямая Бенина: фея истории, жрица истории. И я с полным правом говорю «жрица», ибо для Беттины история (все ее друзья использовали эту метафору) была “воплощением Божьим”»   Кундера, несомненно, читавший, как, впрочем, и любой интеллектуал, Эриксона - ведь всякий писатель изначально интеллектуал, накопитель, кладовщик и лишь потом, пройдя метаморфозу, он переваривается в своих же собственных внутренностях и требухе, чтобы из ненужного и сорного, перестав быть тем, кем был, представиться самому себе кем-то новым (и поэтому, как правило, писатели обладают прекрасным аппетитом и завидным пищеварением) - спускается вновь и вновь, по спирали сложного психологизма гипертекста, увлекая за собою читателя   Я был просто ошеломлен, впервые поняв, как ловко написана эта фраза! Она перевернула мое восприятие этого романа, и я заставил себя вновь перечитать все, что успел прочесть до нее, где-то пропуская страницы, где-то – больше.   «…если мой читатель пропустит хоть одну фразу моего романа, он не поймет его, а меж тем где на свете найти читателя, который не пропускал бы ни строчки? Разве я сам не грешу тем, что пропускаю строчки и страницы больше, чем кто-либо другой».   Она закрыла монографию.   - Бессмертие – ловкий фокус нескольких слов «до середины нашего века». Беттина, Кундера, Док. А что же остается мне?   В ее памяти начали всплывать образы друзей и близких, всех, кого она смогла зачем-то припомнить, пока не понимая, что за мысль овладевает ею.

.doc

.doc

 

2.7.6

Что могу я услышать, когда самое важное - тишина? Бог промолчал об этом.   Я уверен в том, что интресный собеседник - Бог глянул на меня своим зеленым, левым глазом - часто молчит. И тело его молчит тоже, оно не съеживается, не шипит, не трепещет и не меняется даже ни в одной частице самого себя, вот что важно.   - Я ведь никогда не говорил с Августином, знаешь ли.   - Почему?   - Он никогда не желал услышать Меня.   Вечером я перечитывал Августина, а Он все так же молча глядел сразу всюду и никуда.   "Но как воззову я к Богу моему, к Богу и Господу моему? Когда я воззову к Нему, я призову Его в самого себя. Где же есть во мне место, куда пришел бы Господь мой? Куда придет в меня Господь, Господь, Который создал небо и землю? Господи, Боже мой! ужели есть во мне нечто, что может вместить Тебя? Разве небо и земля, которые Ты создал и на которой создал и меня, вмещают Тебя? Но без Тебя не было бы ничего, что существует – значит, все, что существует, вмещает Тебя? Но ведь и я существую; зачем прошу я Тебя прийти ко мне: меня бы не было, если бы Ты не был во мне".   Я подумал, наверное, Он прав. Августин однажды поместил Его в свое сердце, но тут же очнулся, вырвал сердце и готов был рассеять в космическом холоде Обоих, только ради того, чтобы и мысли не держать о Боге. Пусть Он будет, но будет - там.   И в "Исповеди" он говорит о себе. Обращается к Нему, но Ему - не интересно. Блаженен, но далек от Бога, и, кажется, сам он слышит лишь свои собственные слова. И в каждом, доносящемся оттуда, из темноты Прошлого, - эхо ужаса, охватывающего Августина в его кошмарах, когда он понимает, что слова остаются лишь словами, и именно это поселило в нем страх, что Бога нет, и он решил оставить себе сердце, чтобы жить человеческим, кровью и сахаром, зашить, замазать и залечить рану, а Его выкинуть, выгнать, выбросить и всячески изничтожить, понимая, что эхо криков уготовленой ему Преисподнии можно довольно умело выдавать за голос Небес.   С собеседником можно, действительно, чувствовать, что тебя слышат, только если то, о чем спрашивается, обогощает и тебя, и его одновременно. Спрашивать о том, что интересует тебя самого - это Исповедь. Инетресоваться тем, что трогает собеседника - пытка, в которой отвечающий еще и улыбчиво соглашается, что ты задаешь настоящие вопросы. Интересоваться же тем, о чем пока никто из вас не думал - настоящая беседа. И больше всего в ней - молчание.

.doc

.doc

 

2.1.34

Поправив поленницу в нескольких местах, она, как могла только, усердно прикрыла калитку и медленно добралась до дороги, одиноко углублявшейся в заросли клена и затем – в лес. Солнце терялось в нем, как сухой цветок – в приснеженном стоге соломы. Утренние ленивые лучи сухо желтели вверху, между небом и остывающей землей, и ни одной приметой, ни какой известной Алисе народной мудростью нельзя было заверить себя в том, что среди этой природы одет ты был по погоде.   По краю дороги вдаль бежала дикая кошка.   От болот вдали – там еще не остыло много воды, и не вымерзла накопившаяся с лета растительность – дышалось тепло.   Из корзины пахло пирогами, чаем с чабрецом и лимоном, домашним уютом и трудами, чистыми полотенцами, черникой и печеными яблоками.   После встречи на детской площадке она простояла у порога ювелира около получаса, ожидая в тревоге, сочившейся прямо из песка сквозь ее ноги к тяжелому сердцу, пока дверь не отворилась. Теснота лавки мастера, забитая всякими изделиями ремесленного искусства в равной степени, как и темнотой ночи, оставшейся здесь в ожидании свежего вечера, вновь придала чувствам Алисы устойчивость и прежний нужный порядок.   Ювелир, после того, как впустил девушку, веря ей быть решительной, занялся привычной своей возней в луче лампы и уверенности, приходящей от чересчур долгого сна и сидения на своем месте. Он то, не дыша, приближал какую-то драгоценность прямо к носу, то брал другую, вертя ее в руках и так, и сяк, то клал обе на бархат, что-то считал, взвешивал, вписывал в книгу, вносил данные в компьютер, крутил кресло, делаясь то выше, то ниже за столом, подпирал щеки – попеременно, - вновь что-то брал с бархата и искажался в лице, словно вдруг какая-то часть его навсегда охладела к жизни, но понимал, что сам является виною своей печали, и из-за этого лицо его выражало постоянно что-то среднее между смущением и пониманием.   Немного задумчиво, и все же решительно, мечтая по-детски, Алиса передала Ювелиру две овальные агатовые запонки.   – Вот. – Она протянула листок бумаги с карандашным рисунком. – Сделайте мне камею по серебру на високосные годы из правой и инталию для праздников – из левой.   Она поставила на верстак корзину и достала два плотных свертка.   – Я оплачу.   Ювелир принял рисунок и свертки: двадцать две доли алойного дерева и столько же – амброй.   – Достойная цена. Я все сделаю за неделю.   Вернувшись после обеда из города, она стала убираться дома. После этого, собрав цветы страстоцвета и розы в семи плоских плетенках, она укрыла белым миткалем алтарь, поставила лампады, принесла просвиры, подожгла смолы элеми и ладана, раскрыла все двери, впуская много ветра из леса, с городской дороги, из полей и южных склонов и усыпала его тропы лепестками и бутонами. Она прощалась, забывая имена, которые потом станет писать на корабликах в День, когда люди хоронят своих покойников.   И с белой бабочкой, влетевшей из дверей городской дороги, она, вот уже забывающая прежние свои годы, услышала знакомую песню, и сев в кресло, до вечера качалась в нем, пока в дом не вернулась из города ночь, и не закончился хлеб на дискосе.

.doc

.doc

 

2.1.33

Реальная необходимость что-то сделать заставляла ее проснуться. Снова поднявшись с лежака своим обычным способом, она вышла лестницей в убежденности, что кто-то стучался. Неизбежность привычной темноты, внушающая спокойствие, доставляло Алисе чувство удовлетворенности, и ночное безумие тишины – завершенности ее дня. И только в глубине подоконники потрескивали от непогоды, случайно делая тишину гармоничной, как и полагается быть всякой правильно организованной материи.   В нескольких комнатах не спали, и поэтому от их дверей было светло и видно.   Пока она запирала и впускала свежий воздух дверью, в прихожей началось движение. Алиса никогда не показывалась ночью Проповеднику, поэтому осела в кухне. Подливая масла в лампу и прибавив света, ее мыслям стало свободнее, и текли они теперь совершенно так же, как и прошедшим днем. Она поставила опару, заварила чабреца и начесала волос с расчески, которыми и растопила плиту.   Она была невероятно услужливой, искренне, по-детски, но что не проявилось, к сожалению, о чем грустила порою одна она, в ее внешности, ни одной морщиной или искривлением спины. Ей все казалось, что пришедший требует внимания, но к ней не стучались, отчего она тяжело вздыхала, прислушиваясь, придумывая себе всевозможные варианты действия, оставаясь занятой исключительно своими делами.   Намытые яблоки отправились в духовку, сдобренные сахаром и корицей. Там же была оставлена кастрюля с сырыми яйцами, просыпанные горохом.   На другом радиоканале зазвучал блюз с той ушедшей в прошлое жизнерадостностью женского вокала, что только через поколения появится вновь и станет любимой только ценителями ретро. Алиса вернулась за большой стол и стала готовиться к празднику. В этом доме странно спуталось время – думала она. Странно и правильно. Готовясь к празднику, можно уже было собирать со стола остатки угощений. Как собравшие поход, одновременно уходили на войну. Поэтому праздник предстоял лишь по названию, содержательная же часть в нем томилась печальная, вырывающая из пустеющих сундуков души гулко скорбь и слезы.   Каждый раз приготовления начинались с фонарей, навощенного пергамента к ним, краски, которой пропитывалась до вощения бумажная масса и молотой соломы, лежащей на убранных пустых полях крутых южных сторон холмов, держащих на себе дом, поднимая его к ветрам без свежести, и маленьких свечей, оставляемых внутри фонаря, опущенного на воду. Иногда к свече добавляли благовоний, иной раз и с химическими порошками, наделяющими голый огонь волей гореть живо разными цветами. В ее руках бумага гнулась без сопротивления. Ей поддавались самые сложные геометрии, скручивания и углы, воплощающиеся несколькими моментами в фонарь. Медленно отбавлялся чай в чайнике, ярче светили звезды, превращаясь в чистый запах света, исходящий от снега, предвкушения музыки завтрашних дней, проходящих в месяцы послезавтра, и мелкие следы под окном заставили минуты сбегать из часов точно им за это будет выдана высочайшая награда, и Алиса погружалась в свое дело с упорством охотника, решившего во что бы то ни стало поймать к ужину крупную дичь, обессиливая от затраченных сил и боли в руках. Через полчаса весь стол был заставлен ими: в несколько этажей цветастыми фонарями с лентами.   Она решилась, наконец, отдохнуть, снять с себя свои многогодовые волнения, ежедневно ширившиеся, как возраст в кольцах в деревьях, и разрядить напряжение, копившееся еще от пробуждения внутри утробы. Если говорить прямо, ей стало все равно, что она сделает. А сделанного уже не изменить, как ты не лезь на стену, потому что, крепко решив, что дело – всегда сиюминутно, и значит, не требует корректировок, - она подкидывала поленья в топку и трогала себя за подол юбки, где хранила и бережно оставляла для будущего, о котором спорила сама с собою, словно звуки в радиоприемнике, самые важные и остро прихватившие ее чувства только сегодня и в это самое мгновение. Ее тело послушно исполняло голос певицы, и работа превращалась неопровержимо в фонарики, словно не могла стать ничем иным. Словно сама Алиса и были эти поделки, ничто кроме них, ни на что кроме этого не достойное существование тела и воли.   И с сознанием своей однозначной определенности в этом конце, она растворялась в настоящем, материальном мире, забывая, как видела себя иной, человеком среди людей, занятой повседневными заботами, общающейся, то, что было совершенно разумным – ежедневно существовать в мире людей, похожих не тебя, похожих на себя, в жизни, созданной или появившейся спонтанно - чего до сих пор не изветсно ни кому - для каждодневного упорства и доказательства важности всех частных и обособленных своих проявлений. В любом слове и цвете всякой веще, коротком сообщении: я есть, - во всяком жизнеутверждении, где не бывает места сомнению, или не бывает места к существованию сомневающемуся, короче мысля, везде и в каждом, кто уверен в своей правоте в мире с определенными правилами.   Даже самых незначительных.

.doc

.doc

 

3.30

С лисицей дело обстояло особенно трудно, и все же настал день, когда я увидел перед собой лисицу так близко, что, будь я постарше и посильнее, я мог бы убить ее, ударив палкой по голове.   Вышло это случайно. Я в тот день совсем и не охотился и не удил, а просто собирал грибы. Вода в реке стояла тогда довольно высоко, и все ложбины на Пентал-Айленде превратились в мелкие озерки или болотца, а сухие пригорки между ними были словно островки, поросшие кое-где кустарником. Перебравшись через одно такое озерко, я поднялся на бугор, на вершине которого рос одинокий ветвистый куст. Стал собирать под кустом грибы и вдруг вижу: лиса. Она учуяла меня, но удрать ей было некуда. Воды она боялась еще больше, чем меня. Она пятилась от меня, а я пятился от нее. Островок, на котором мы с ней оба оказались, занимал всего каких-нибудь тридцать квадратных футов, и расстояние между мной и лисицей было не больше десяти ярдов. Но у меня не было ружья, и так мы с ней и стояли: я тут, а она там, хвост трубой, зубы оскалены, но сама не шелохнется.   Медленно отступил я обратно в воду. Без ружья я ничего не мог сделать, а до дому добираться мне было не меньше часу: сначала переплыть реку, а потом еще целую милю идти по зарослям. Но я знал, что эта лиса все равно никуда не денется. Я знал лис и знал, что эта лиса боится воды и скорее подохнет, чем войдет в нее. Поэтому я положил на землю мешок из-под сахара, в который я клал грибы, перебрался через заводь и бегом пустился к дому.     Джеймс Олдридж, "Мальчик с лесного берега"

.doc

.doc

 

2.6.15

Голова Д. ночью наполнилась дурными мыслями. Днем он позволил вовлечь себя в неприятный спор после которого уже никак не мог собраться. Вечером он разодрал на лице мелкий прыщ и совершенно отстранился ото всего - только мыслил он вот как: зачем было портить себе лицо? в наказание или к жалости?

.doc

.doc

 

2.8.3: Кеичи

Вечером игровой центр заполнен простыми зеваками - все по той причине, что время есть настоящее, а в настоящий момент я еду обратно к дому своему. А едущий обратно – не наблюдатель, он не узнает более того, от чего сбежал.   Я представляю себе, оставив глаза смотреть на что-то, что ускользает, тлеющее, как не выводи его в мысли, леплю собеседника – друга-человека, но не ради его здоровского простодушия, запоминающего всякого меня, а с тем, чтобы сидящий со мной – пусть и понарошный – рассудил: где же в моей жизни остается место скепсису. Разве в субботе? Разве вне ее?   «Но вот суббота прошла перед тобой, - говорю, -как если бы ты рассказал о себе, а не я, где стоило мне вспомнить об этом?» Какое слово износилось, продалось меньше, чем за грош, за полушку – оно мне не изветсно. А тебе? И теперь, пройдя за мной целое, скажи, видишь ли ты ту часть, от которой могло бы испортить оно впечатление о себе? Она ли из-за меня? Наоборот ли? Угадываю ли ее я, отыщещь ли, в конце концов, ее ты – мы обычные люди. Я и ты, мы, как и есть, живем, гуляем босяком, работаем, проезжая в вагоне к месту работы, размышляем, но все же никак не добираемся, не докапываемся до тех вещей, в сущности, от которых больше, чем от любой занозы, ощущаем колющее естество в самом сердце нашего человеческого, того самого одинакового, как во мне, так и в тебе. Ты, творение, первый человек, слышащий мой голос зовущий, будь ты во плоти, не оставил бы ты тогда меня, своего Бога, ибо обретшее жизнь и смерть по воле Творца, есть его творение, должным предписанно которому оставаться верным и своим же голосом прославить, а своими поступками обессмертить Создателя.   Ты равен мне, иначе бы не был мыслью моей, и ты Бог, а значит, видишь многое. Скажи же тогда, разве невежда тот и скептик, кто знает слишком, воочую заглядывает за горизонт, откуда идет настоящее для каждого, и знает о каждом поэтому, того, чего тот не понимает, пока не оказывается, стоя на горизонте, обреченным сделать шаг по ту или по противоположную сторону от него; такой человек удивлен, что его будущее так неожиданно сложено, что в прошлом он вовсе и не представлял, как оно даже для него станет роковым; он думает, что это Бог – владелец святого провидения и знающий всякое – столь неисповедим, как и пути, и станции на них, что удивление вырвется из груди его, оставляя смирение.   Но вот я – Бог твой, - и скажи, удивительнее ли то, что впереди тебя, или же настоящее, где я.   Зачем хочу я знать это от тебя? Потому что говорю, что удивление – реакция на обыденное. А к нему я не принадлежу; но и тоска со скукой – не мое. Пойми меня, свою мечту, то, что несбыточно. И прими без удивления и скуки. И я есть мечтаю Сильная, съедающая сердце, травмирующая разум, убивающая время, отчуждающая, вырывающая из действительности. Она заставляет отказаться от любви к ближнему, отдать ее мне. И тогда, все же, ты не обретешь и не приблизишь ее, мечту, данную во мне.   Но станет боль уже источаться из тебя. Словами станешь ты ранить, поступками – причинять разруху, мыслью – приносить смерть, и существо, на которое направишь ты их, неминуемо тут же желать будет избавиться от твоих слов, действий и мыслей. Вот в чем заключена реакция на чудо. Потом, исключительно потом, даже не к каждому случается прийти удивлению. Но, сокрее, ты посчитаешь, что дивишься не мечте, не чуду, а последствиям боли, однако, если решишься найти правду, то и она найдет тебя.   Зная, что я – Бог твой, мечта твоя, а голос в тебе – чудо явления моего, - ответь мне, как же так, Создатель твой есть скептик? И при этом все же создающий и творящий? Не верующий ни во что разве готов на привнесение в мир с собой жизни и смерти? Могло бы быть так, что мечта есть сомнение, что чудо стало бы объяснять себя чисто приземленными стечениями обстоятельств? Чего не дано, того нельзя помыслить, сколько не знай о нем. Чудо, мечта, творец не в состоянии стать своими противоположностями.   Друзьям и прочим может казаться чрезчур очевидным мой рассказ. В моем ответе они вправе найти то, к чему призываю тебя я – найти сомнение, усомниться в их радости. А, на самом-то деле, я охраняю их же мечту, дабы не путали они ее с обыденностью. Я – человек, живший мечтой, а при этом просто никак не обойтись без долгих сомнений, зная, что она недостижима, непомыслима. К сожалению, именно так, хоть кто-то и назовет такое положение вещей много-много красноречивее – другой стороной сомнений, тоже кажущейся нелицеприятной кое-кому, является та самая боль, зови ее как угодно. В ее власти сомневающиеся, как я. Им не доставить удовольствия, а поэтому они ценят тех, кто чудесным свойством своего сердца разгадает в них боль и не оттолкнет от себя. Таким верным друзьям я помогу узнать, когда встретят они свой горизонт, и научу, в какую сторону ступить от линии. Остальные – пусть удивляются, ведь к моменту этому им позабудится, как их предупреждали неоднократно.   Думаю, скажу вполне правильно, если замечу, что творящее и сотворимое пересекаются хотя бы однократно. Вот из чего можно обнаружить, что и существование каждого из них, есть ничто иное, как переход существующего с одного уровня в другой, а их смерть возможна, когда один из них откажется от другого.   Я до сих пор не смирился с тем, как исчез Кеичи.   Бог, как известно, имеет десять тайных имен. Моего имени он знать не мог. И с позиции святости имени, никто из нас не определен друг для друга. Но в моей жизни есть зерно, через которое прорастает она в его жизнь. Узнав меня, то, где я, как провел свой день, по корням того зерна некоторые, конечно же, узнают и то, кто он таков.

.doc

.doc

 

2.8.2: Кеичи

Вечером же я вновь зашел в тот же центр отдохнуть и поиграть в бильярд перед тем, как ехать обратно.   Работа по выходным, словно продолжение учебы: когда взрослые сидели дома, мы вынужденны были каждый шестой день учиться в проклинаемых стенах, в предвкушении единственного счастливого денька - воскресенья. Я рос в неполной семье, но, даже в сложные дни, меня не выгоняли за заработком, хотя не замечать нашего положения даже в привычном обеде и улыбках старших, в том, как они двигаются, охваченные неизвестностью, было невозможно. И все-таки, как и всегда, я ждал воскресенья, когда мог идти гулять или ловить тритонов, забросив занятия до понедельника.   По такому же расписанию мы занимались в нашем университете, к тому же, учеба здесь давалась мне значительно проще, в сравнении со школьной многопредметностью. Цифры подставлялись в формулы, формулы разворачивались и компоновались, выводились и объединялись, доходя до строгих решений - все это голова, казалось, обрабатывала вперед меня на два шага, а тупики случались крайне нечасто. В основном, по причине последовательности и отсечения видимых неверных решений. Профессора не восхищались моими успехами, но вскоре я узнал очевидное: я занимаю место носителя способности, но в ней нет моей заслуги. Нет меня.   "Тебя нет!" Так мне сказал один из моих знакомых, за что получил от меня сильную взбучку и даже - как я выснил позже - у него произошел перелом копчика, когда он неславно упал на пол во время драки. Мне не хотелось показывать, что я сожалею - ведь он сам начал с обвинений и уж точно заслуживал подобного, - но потом все настояли, а один профессор просто напросто заключил со мной не двусмысленную сделку, по которой я оказался в палате того бедняги с извинениями. Он выздоровил, выписался, ко мне больше не подходитл, даже избегал. Но он не был трусом. Наверно, как и я, он не сожалел о высказанном мнении.   И правда его - никогда я не предпринял усилий, чтобы понять, откуда во мне талант к точности. Я оперировал длинными формулами, законами, предполагал и доказывал, в то время как большинство моих сверстников едва тянули школьную тригонометрию и ту же логику. Если у меня было время, то прямо по дороге домой я решал кому-нибудь все задачки к заврашнему дню. Никто не говорил, что так - плохо, что те, кому я писал решения, так и не попробуют разобраться сами. Да кто же откажется пойти за тритонами, и вместо этого просидеть за математикой весь вечер. Мне льстило внимание унижающихся и вскоре я понял, как завидуют они мне, такому же, ничем внешне не приметному человеку, как, сами того не зная, объединены они в секту, недоступную моему посвящению, ведь она создана их сердцами, чуждыми формулам. (Скорее, то было их правое полушарие).   Но вечерами я все еще решал примеры.   Как-то раз в разных тетрадях, с перерывом на прогулку до речушки, что за домом изгибалась в обратную сторону, я показал один и тот же пример в разных промежуточных значениях. Один из друзей обиделся, думая, что я схалтурил, однако в классе, когда шла проверка, показал мое решение, оказавшееся, естественно, верным, его похвалил наш учитель и вызвал к доске показать все задание. Исключая отличников и тех, с кем я не водился, в классе знали, что это - мой пример, но смотреть на меня не смели.   Если у меня узнавали, как и что к чему, мне приходилось отвечать, что я много зубрю и полагаюсь на память. Неправда. Как бы мы тогда играли вместе, будь все так, как я говорил. Они это понимали и подшучивали над моими враками. В моих щеках разгорался жар.   Зато в повседневности я терялся. Какая память, когда нельзя припомнить, о чем ты говорил неделю назад. Я оставался точно таким же, как и мои сверстники, но кроме их забот и желаний, помимо я мог строить цепочки тугих букв и отношений. В десятом, с началом изучения органической химии, неспособности мои проявились явно, задав лишних хлопот мне. Преподаватель вызвал родителей в школу, меня обругали, наказали следить за моей дисциплиной и пригрозили грозили исключить при неблагоприятном развитии ситуации. Никто дома не понимал, откуда взялось во мне это. Что случилось? Как мог я так огорчить учителя ведь до девятого в химии я не отставал. Но не разложешь по составу для другого, внутри чего тебе приходится находиться. Расскажи тут, что ты представляешь то, как возможно невообразимое для посторонних. Все гордыни - то между нами, учениками, во дворе. Но выпендриваться перед преподавателем никто не решится. Уж я-то, точно. В случившемся оказалось виноватым непонимание.   На котрольной по изомерии мне никак не шло в ум, что значит изобразить двух пространственных изомеров. "Это же стереоизомеры, и мы это проходили", - настойчиво убеждал преподаватель, когда я решился попросить его помощи. «Подумай». Но я тут же неожиданно встаю и заявляю, что есть их совмещение, что можно даже показать такое движение. Он обозвал меня пустословом, остановил контрольную, а, чтобы мне стало понятным, каков вредитель я есть, что теперь у учеников, - моих друзей! - отнимется время на наши споры, подозвал к себе и велел писать на доске.   Класс ждал. Я, опомнившись, попросил разрешения не делать того, что велено, а занять свое место за партой, но преподаватель настоял, сверкая очками. В его фигуре доминировали руки, скрюченные куличом передо мной – он весь сделался ожиданием «чуда». За партами оживились, не знаю, от передышки ли, а может, секта правого полушария, наконец-то, углядела в происходящем возможность приблизить к земле человека, стоящего в непредвиденном волнении у доски. Но учитель грозился вывести меня к директору, а значит, мне пришлось написать, как привычно мне, в формулах: торопливо, пропуская, как думается, болеее-менне промежуточное, я накалякал несколько уравнений.   Когда преподаватель, уже не смотря на писанину, оставленную на доске, поинтересовался, срывая голос, что это означает, то услышал в ответ тарабарщину о массивах данных и преобразовании. Слушать остальное он не стал но отвел меня в кабинет директора, и там стал жаловаться на то, что, по моей вине, сорвана важная контрольная работа, а если ребята не поймут суть стереоизомерии, как им отвечать на экзаменационной проверке. Директор вывел химика за дверь, где они побеседовали, и, войдя обратно в кабинет, озадачил меня, спросив, что, собственно, произошло. Я повторил наш разговор в классе с учителем и то, как попросил я помощи, и как смутился, записывая формулы на доске. Договорив это, я изобразил в точности свое доказательство на листе бумаги предложенным директором пером. Человек подле меня потер глаза, а как я принялся объяснять, что за буквы имел ввиду, замахал руками, зарыл их в висках, а затем я был послан за книгой в библиотеку. По моему возвращению уже успокоившийся директор, по образованию физик, приказал мне продолжить занятия, а на произошедшее несчастье не обращать ни малейшего внимания. «Учитель, должно быть, накажет тебя, - говорил он , листая книгу, - но ничего серьезного без моего ведома тебе в школе никто не сделает». И проводил меня жестом вновь размахивающих рук. Я испугался, что этот человек теперь заимел на меня вид, и при малейшей моей ошибке, исключение неминуемо.   С химией проблем после той контрольной у меня не было. Мне впервые пришлось зубрить учебные формулировки. Этим происшествием жизнь впервые показала, как объяснимое, способное строиться на рассудительности, украло у меня, в какой-то мере, часть воображения. Учитель ведь, со своей точки зрения, был абсолютно прав. Его правота подтвеждалась школьными учебниками, и представить то, что какой-то мальчишка - пытается в буквах, то, что абстрактно мелькает, закрепленное их взаимосвязями, сложно. Да и самому мальчишке – тоже в повседневности.

.doc

.doc

 

2.8.1: Кеичи

Иногда окружающие, будь то друзья, коих немного, не больше одного, чтобы не предали, или же компания, в которой отдыхаешь, зайдя в пивнушку, по ходу болтовни, что случается в таких ситуациях - когда отдыхаешь, - знаете, ну, как говорится, между тем, как ногами стоишь в утре свежем, а руки - дело к вечеру ведут, - иногда усматривают во мне скептика. И просят расслабиться поскорее. Я стараюсь выполнять просьбу, а потом отвечаю так, полушутя: "Не скептик".   Сложно тут о чем-то сожалеть.   Дом мой - в углу города моего. Город - один из многих, не мал и не велик. Живу я один. Впрочем, о настоящей моей судьбе и истине, что в вещах, скажу немного позже. Мне нравится носить рубашки, но брюки я терпеть не могу. После утра у меня вечер, а за средой - уже суббота. Вот и сегодня дождался: встал в своей спальне, а очутился в трамвае. Среди всех в нем один я стоял у поручней и за стеклами высматривал обочины. Деталей их не было видно, свет казался испорченным и дьявольски пушистым; там и тут размазаны были отпечатки разных ладоней, сохли капли и грязь.   Входя в трамвай понимаешь, что это - большая лодка без капитана, плывет она от силы ветра. Я же, когда вошел, не сразу сообразил, что этот трамвай - идет по кругу. По кругу своей жизни, составляющей около конечных лет самое многое мыслимое число, в математике обозначаемое либо максимумом, либо абсолютом, зато последний год - круг - ни составляет ничего, потому что, где в трамвай сел ты, там, объехав полный год, и слезешь.   Моя остановка - станция с Рукой, сжатой в кулак, и мы, живущие круг нее, носим знак принадлежности к нашей станции; он прописан в паспорте, отмечается во всяком важном документе, а на плече - обозначен на особой повязке. Так что, различив в толпе такую метку, возможно, вы узнаете меня. Для транслируемости во всех языках, он обозначен древним знаком евреев, впрочем, так и переводится одиннадцатая буква в алфавите.   Дорога нема, молчание родило во мне сон, где вместо рельсов и машин бродили по камню живые существа, смотреть на которых сбегались с округи дети. Но, проснувшись, делалось понятным, что мы едем все в прежнем красно-желтом рыдване, сидящие не знают никого из соседей, а я трясусь позади кресел. И хотя, на самом деле, всем очевидно, как в красно-желтом трамвае сосуществует трамвай иной, зеленый, с такими же пассажирами, но "зеленотрамвайными", одному мне захотелось их увидеть. Знаю, моя фантазия не рождена для этого, но как было бы интересно поговорить с собой "зеленотрамвайным". Десять лет назад из тогдашнего студента городского вуза, отлично разбирающегося в математике, а в окружающем - на грустный кол с минусом, - пожать руку чему-то запредельному могло мне представиться лишь как смутное далекое. Как говорят, левое полушарие опирается на интуицию правого, вот почему последнее днем слышится голосом искусственным, стращающим. Десять с той поры, да сотня до конца - остаток, стало быть, девяносто. Моя остановка. Так отнимает у нас разум по десятку с каждого - цена за новое.   К станции Окон вылезают, соответственно только определенные жители, и чтобы не арестовали того, кто высадился именно на ней, у кондуктора покупаешь нужный билетик. В центре у него - пятый знак. Я достал его из портмоне, убедившись, как если бы сомневался, то ли там обозначено, есть ли нузный знак.   То.   Житель города знает, куда идти, по стрелкам, а еще потому, что зряч, вот точно так и житель, жаждущий постичь конец своего существования, отдав в нем свой долг, пусть он и исчерпывается десятком, полагается в знании своем на время. И у единствченно познавшего - время бесконечно, несмотря на половинность его пространства.   Что первым представляешь о станции Окон, так то, конечно, что всюду тебя встретит их свет - отражения, черный блеск, формы, летящие вверх, а другие - в разные стороны. Словом, осколки. Я именно о них в начале думал. Однако первые мои фантазии сошли теперь на нет, доказывая строгую прямолинейность моих ассоциаций. Я подумал: ну уж нет, не так связаны имена и их носители. К примеру, о Кеичи, в имени которого заподозришь сразу Восток, кроме таких очевидных совпадений, не говорит ни единая черта самого моего знакомого. Приятно озарившись этими рассуждениями, я перестал воображать, как может выглядеть конечная моя станция, решив, что вскоре смогу в реальности с ней познакомиться.   На выходе меня не встречали. Я выполз, предъявил билетик, отметился и пошел за своим. Оказалось, здесь позволены некоторые вещи, не приемлемые в других метсах. Так, если тебе угодно, снеми обувь, выпей, чего тебе вздумается (надо внимательно следить, чтобы муха не влетела в рот), и необутым разгуливай, пожалуйста, по улицам - как и думал, мало с какими местами моих фантазий совпал реально существующий здешний мир. Но, в общем, отличия несущественны. Если встречный выбрасывал для объятий свои руки - я отвечал своей взаимностью, если начальник охраны просил билетик - спешу предъявить. По улице, на ровне со взрослыми, прохаживались дети. Руками они везде что-нибудь да несли: или мяч, или мороженое, или книгу. По их походке угадывался возраст, а лицо почти во всяком случае не меняло выражение озабоченности, от которого в человеке разгорается несносное ощущение: подбежать бы к такому вот лицу и непременно допытаться, чего же такого произошло, как стало оно таким вот.   Дети направлялись в школу.   Меж двух обычных домов, краснокирпичное, выделялось двухэтажное здание. На крыше, несовсем параллельной земле, виднелись множество невероятных башенек и два кованых потемневших флюгера-фигуры. У школы была своя спортивная площадка, столовая, вынесенная в пристроенное здание, больничный блок и гаражи директора и учителей, а отдельно - под машины старшеклассников. Пришедшие, вот как теперь, когда я наблюдаю за стечением учеников, переговаривались за своими делами, устраиваясь на газоне за школьными воротами в тени деревьев, обменивались платьями, новостями, личными тетрадями, если кто не успел выполнить задания на сегодня. Так будет продолжаться до назначенного времени, когда основная их часть направится к главным дверям.   Я решил узнать, как называется здешнее учебное заведение, но, подойдя к воротам, после некоторого времени поиска таблички, дабы не вызвать подозрения у вездесущей охраны и не смущаться самому - ведь я не отыскал названия, - отошел на тротуар, почти сплошь заполненный детьми. У одного из них я спросил номер их школы. Но передо мной, оказывается, вовсе, - лицей, названный по написанию одного из имен Господних. Я тут же несколько сконфузился, ибо человек неверующий, да и с религией знакомый в доступных ее толкованиях, вряд ли угадает в слове - его глубокий смысл, но любопытство во мне брало верх, и еще раз я обратился к тому же ученику: "Почему же нет у ворот таблички?" - говорю. Конфуз случился теперь с нами обоими, но из вежливости он пояснил, что написание имени одно и то же, и все школы (в районе с лицеем) по документам значатся одинаково, но священный тетраграмматон в мирской жизни не используется, а школам был дан равнозначный цифровой код, но название, произносимое в каждой из них, как известно, несколько отлично по звучанию, в зависимости от использованного в текстах наречия, вот из-за чего табличка не нужна, а ученики узнают друг друга по голосу. Я поблагодарил мальчугана за объяснения, извинился, что задержал и отвлек его от подготовки к уроку, но дольше стоять на месте не стал, а тихо зашагал босыми ногами на другую сторону, собираясь развлечься в игровом центре.   Вскоре меня ждала работа.

.doc

.doc

 

1.3.5

Действительно, как ранее я написал, красота и простота по сути понятия взаимосвязанные. Красота есть некое "схватывание" Бытия в его достаточности (целостности) отношения ко мне: вне и внтури меня.   Красота всегда есть соприкосновение с Творцом в том смысле, в котором акт сотворения не был изначально инициирован мною или творчеством, когда это мое творчество (игра). Это согласие (смирение, отчание). Бог внтури. Проявленное Бытие как согласие быть Богом для себя, а значит согласие с Богом и собою, единство и игра в Бога.

.doc

.doc

 

1.30

"280. Кто-то рисует картину, чтобы показать, как он представляет себе, допустим, сцену в театре. Ну, а я говорю: "У этой картины двойная функция; она сообщает что-то другим, как это делают картины и слова. Но для самого сообщающего она выступает еще и как изображение (или сообщение?) другого рода: для него она картина его представления, чем она не может быть ни для кого другого. Его личное впечатление о картине говорит ему о том, что он себе представил, в том смысле, в каком эта картина не может представиться никому другому". По какому же праву я говорю в этом втором случае об изображении или сообщении, если эти слова были правильно применены в первом случае?   281. "А не следует ли из сказанного тобой, что нет, например, боли без болевого поведения?" Отсюда следует вот что: только о живых людях и о том, что их напоминает (ведет себя таким же образом), можно говорить: они ощущают, видят, слышат, они слепы, глухи, находятся в сознании или без сознания."   Л. Витгенштейн, "Философские исследования".   ________________________   Мой комментарий "другу":   Цитата: о живых людях и о том, что их напоминает   В высшей степени проявление гиперреальности гипертекста как мимикрии симулякров. Мимикрия как метареальность.

.doc

.doc

 

2.1.29.9.1

Хвост лиса, конечно, служит заметать следы на белом, но, на самом деле - как приятно сознаватьс в этом! - он и есть сам Лис.

.doc

.doc

 

1.30

Какие они, страшные слова?   Бессмысленно   Умер   Должен   Одиночество   Невозможно   Безвозвратно   ...

.doc

.doc

 

3.29

"Аньес завидовала Полю: он живет, не осознавая постоянно, что у него есть тело. Вдыхает, выдыхает, легкие работают у него как большие автоматизированные мехи, так воспринимает он и свое тело: охотно забывает о нем. Даже о своих телесных тяготах он не говорит никогда, причем вовсе не из скромности, а скорее из какого-то тщеславного стремления к элегантности, ибо болезнь — несовершенство, за которое бывает стыдно. Он долгие годы страдал от язвы желудка, но Аньес узнала об этом лишь в тот день, когда «скорая» увезла его в больницу со страшным приступом, случившимся сразу же после того, как он выступил на суде с драматичной защитительной речью. Это тщеславие было, конечно, смешным, но оно, скорее, умиляло Аньес и вызывало чуть ли не зависть к Полю.   Хотя Поль, по всей вероятности, был тщеславен сверх меры, все же, думала Аньес, его позиция раскрывает разницу между мужской и женской участью: женщина гораздо больше времени занята разговорами о своих телесных сложностях; ей не дано беззаботно забыть о своем теле. Начинается это с шока первого кровотечения; тело вдруг тут как тут, и она стоит перед ним, словно механик, которому поручено следить за работой небольшой фабрики: каждый месяц менять тампоны, глотать порошки, застегивать бюстгальтер, быть готовой к производству. Аньес с завистью смотрела на старых мужчин; ей казалось, что старятся они по-иному: тело ее отца постепенно превращалось в свою собственную тень, теряло свою материальность, оставаясь на свете лишь в виде одной небрежно воплощенной души. Напротив же, чем больше тело женщины становится ненужным, тем больше превращается в тело: грузное и обременительное; оно похоже на старую, обреченную на слом мануфактуру, при которой женское «я» обязано до самого конца оставаться в качестве сторожа.   Что может изменить отношение Аньес к телу? Лишь миг возбуждения. Возбуждение — быстролетное искупление тела. Но и тут Лора не согласилась бы с ней. Миг искупления? Как это, миг? Для Лоры тело было сексуальным изначально, априорно, непрестанно и целиком, по своей сути. Любить кого-нибудь для нее означало: принести ему тело, дать ему тело, тело с головы до пят, такое, какое оно есть, снаружи и изнутри, с его временем, что исподволь разрушает его.   Для Аньес тело не было сексуальным. Оно становилось таким лишь в краткие, редкостные мгновения, когда миг возбуждения осиял его нереальным, искусственным отсветом и делал желанным и прекрасным. И пожалуй, именно потому Аньес была, хотя вряд ли кто знал об этом, одержима телесной любовью, тянулась к ней, ибо без нее не было бы уж никакого запасного выхода из убожества тела и все было бы потеряно. Когда она любила, ее глаза всегда были открыты, и, если поблизости случалось зеркало, она смотрела на себя: ее тело в эти минуты казалось ей залитым светом.   (...)   Поль молол весь этот вздор лишь потому, что не отваживался говорить о том главном, о чем он думал и что приводило его в восторг: Лора была на восемь лет старше Бернара! А дело в том, что Поля не покидало одно прекрасное воспоминание о женщине старше его на пятнадцать лет, с которой он находился в интимной связи, когда ему самому было двадцать пять. Ему хотелось говорить об этом, хотелось объяснить Лоре, что часть жизни каждого мужчины составляет любовь к женщине, которая старше его, и что именно о ней у него остаются самые чудесные воспоминания. «Женщина старше мужчины — это жемчужина в его жизни», — хотелось ему воскликнуть, снова поднимая бокал. Но он воздержался от этого поспешного жеста и стал лишь про себя вспоминать о давнишней любовнице, которая доверяла ему ключ от своей квартиры, и он мог ходить туда когда хотел, делать что хотел, и это было ему весьма кстати, потому как он не ладил с отцом и стремился по возможности меньше бывать дома. Она никогда не претендовала на его вечера; когда он был свободен, он приходил к ней, когда был занят, он не должен был ей ничего объяснять. Она никогда не принуждала его куда-либо ходить с ней, а если их видели вместе в обществе, она изображала из себя любящую родственницу, готовую сделать все для своего очаровательного племянника. Когда он женился, она послала ему дорогой свадебный подарок, который для Аньес навсегда остался загадкой."       М. Кундера, "Бессмертие".

.doc

.doc

 

3.28

Philippe Jaroussky   Handel: Verdi prati   Haendel: Lascia ch'io pianga   Nicola Porpora: Alto giove       Antonio Vivaldi: Stabat Mater

.doc

.doc

 

2.1.32

Целый день я смотрю на людей, сидя на одной из скамей, погруженный в тень высоток. За день передо мной прошла, должно быть, сотня по-летнему раздетых людей, и их тела - мне недоступные, как недоступна тень на побережье океана, вместо этой, - загарами и кожносальным лоском походят одно на другое. Как мне кажется, в таком однообразии человеческого тела скрыт особый природный умысел и счастье. Как в птице - весь полет. Для того, чтобы разгадать его мне недостает понимания привыкающего, и вот зачем уже который день я здесь сижу с бутылкой лимонада и маленькой камерой с дешевой оптикой.   Резкий голос торговца мороженным, блеющий в перекрестках дорог на жарком воздухе под каштаном, то и дело задавал свой единственный вопрос и отходившим говорил "приятного аппетита".   Я отпил из горлышка лимонада и скопившегося сверху газа, и дыхание сделалось таким же разряженным и горьким. Волнение не покидало меня, переходя в хруст в пояснице и шее. Взлетали воробьи. Поднимали пыль. Выгуливались собаки.   Я вспомнил, с чего все началось...   Уже прошло два часа, а выйти на улицу я так и не смог. Когда я увидел это в окно прямо из своего кабинета, то вначале принял промелькнувшее на этой высоте тело за свою галлюцинацию, потом оправдался перед ничем. Жарило майскими запахами, грудь томило, звало быть дома. Закружилась голова, и с этой силой человека, бегущего на свежий воздух, чтобы сбросить дурноту на улице, я пробежал мимо знакомого лица. Пронеслись кварталы и множество второстепенного для меня, чего теперь и не вспомнить, и вот я сижу на скамейке.   День - ничего, два - все-равно ничего. С каждым разом все легче, с бо'льшей сноровкой я подхожу к делу.   Сегодня беру воды, чтобы не отходить к автомату с газировкой, беру еды и камеру. Люди целуются у меня прямо перед носом, и их спины, возбужденные и живые, двигать которыми позволяют им их мышцы и энергия, расщепившаяся на тепло, беспристанно обнажаются то тут, то там, пока я сижу, жду свое, пронесшееся в окне одиннадцатого этажа.   Приходит на свой пяточок мороженщик.   Среди цветов одежды меня волнует красный, от него я перестану когда-нибудь дышать и умру, если до этого не найду свое тело. И вдруг это красное заставило меня обернуться, и я следую этому рефлексу - расширяю зрачки; но не то.   Долго в голове стоит одно: этот цвет, этот узор, это движение. Лбом, упертым в стекло, я словно хочу выдавить себя наружу. Вот сейчас я охвачен этим безумием, вот сейчас я выпрыгну! вот бы сказать кому-нибудь, но рядом - мебель, исключительно вещи, и один я - в комнате. Я спускаюсь как-то вниз, сейчас не вспомнить, как: толи быстро перескакиваю лестницей, толи лифтом, выбегаю, широко осматриваюсь, и все, кто снаружи, перед зданием - все они заняты одним: удовлетворением себя и жизни. Их тела трутся о мои ноги.   На снимках было все, не получилось поймать только то единственное, что я видел за окном.

.doc

.doc

Sign in to follow this  
×